Вскоре мы остановились, но я осталась сидеть внутри. Мужчины громко обсуждали, что же случилось с перевернувшейся и сгоревшей каретой, радовались, что не начался пожар. Жалели неизвестного им пассажира и сходились на том, что кто-то специально с дальнего расстояния направил магический заряд прямо в карету.

Но среди этих разговоров я все отчетливей слышала чей-то отчетливый плач. Прислушавшись, я различила всхлипывания и причитания.

— Госпожа, как же так… Как же так…

Это был голос Милы? Что она делала здесь?

Я должна была убедиться, не показалось ли мне. Выглянула из почтовой кареты и замерла от увиденной картины. Мила сидела на коленях и громко плакала, прижимая к себе тряпку, выпавшую из раскрывшегося чемодана.

В карете зияла дыра, в которой все было черным-черно, а на дороге и траве валялись выпавшие чемоданы, вещи лежали в грязи, а ткань дорогих платьев трепал ветер. Полный хаос, прямо как то, во что превратилась моя жизнь буквально за день.

Рядом спокойно стояла Морковка, наша старая лошадь, от которой кучер уже давно хотел избавиться, и меланхолично жевала. Хотела бы я сейчас иметь хоть толику от ее равнодушия.

Я осторожно выбралась из кареты. Мужчины и кучер были заняты тем, чтобы освободить дорогу, и в нашу сторону пока не смотрели.

— Мила, я жива. Не плачь, — мягко произнесла я, приблизившись к своей бывшей горничной.

Мила подняла на меня полный потрясения взгляд, а потом слабо, неверяще улыбнулась и принялась размазывать слезы по щекам.

— Госпожа! — она подскочила и расставила руки, чтобы обнять меня, но вовремя остановилась. — Я думала, что никогда вас больше не увижу.

— Я тоже так думала. Надеялась, что ты уволишься и найдешь место получше, — покачала я головой.

— Как я могла оставить вас? Ее неизвестно, что ждало вас в этом поместье Ланжерон! Я лишь надеялась, что вы вновь примете меня, госпожа, хоть служанкой, хоть прачкой…

— Спасибо, Мила, — тихо, искренне говорю я.

Удивительно, что в доме мужа остался кто-то, настолько преданный мне. А я ведь ничего особенного не сделала, лишь раз заметила аккуратность и внимательность Милы и перевела ее из обычных служек на должность личной горничной.

— Как видишь, со мной все в порядке. Я справлюсь, так что ты можешь вернуться в город, — заверила я ее. — Прошу, никому о случившемся не говори.

— Я поеду с вами, — решительно произнесла она.

— Ты уверена? Поначалу будет нелегко.

— Тогда тем более вам нужна будет моя помощь, — шмыгнула носом служанка. — Не прогоняйте меня, госпожа.

У Милы доброе сердце. Именно поэтому я не хотела брать ее, или кого-либо еще, с собой: чтобы не портить таким хорошим людям будущую карьеру.