Персонал тоже профессиональный, и я надеюсь, что сдохнуть мне действительно не дали бы.

Дверь опять открывается, запуская в палату Мишаню. Сын уверенно топает ко мне, его комбез шуршит, в руке маленький черный пакет.

– Привет, пап, – объявляет сын.

Подняв глаза, смотрю на дверь за его спиной.

Секунда, и в проеме возникает Саня Романов. Проходит внутрь, закрывая за собой дверь, и от этого его действия мое нутро ошпаривает разочарованием.

Два дня.

Два дня я жду, что она придет, но она передает Мишаню своему брату, самоустранившись от любых наших контактов, и я вдруг понял, что такое положение вещей меня не устраивает.

Я хочу ее увидеть.

Понимаю и принимаю этот факт, испытывая внутреннее волнение, которое, был уверен, уже просто неспособен сгенерировать.

Я ошибался.

Я все еще могу испытывать волнение, почти как пацан, представляя, что в дверь моей больничной палаты войдет бывшая жена.

Сейчас я не рассматриваю такого формата нашего общения, которого мы придерживались последние полгода. Внезапно он перестал меня устраивать.

Я не до конца понимаю, что собираюсь творить. Собираюсь ли со всего маха шагнуть в находящуюся под напряжением стену, чтобы током мне выбило все пробки, или предпочту воспользоваться своим инстинктом самосохранения, как человек с мозгом и мышечной памятью.

– У тебя борода, – Мишаня кладет на край моего матраса свой пакет и начинает извлекать оттуда гостинцы.

У моего сына очень четкое понимание того, что нужно делать, когда твой близкий болеет.

– Я сегодня не съел свой банан. Отставил его тебе. Вот… – выкладывает на матрас банан. – И мой йогурт тоже. И я купил тебе жвачки…

Глядя на то, как его крошечная рука опять ныряет в пакет, очень старательно прячу улыбку и замечаю, что Романов занят тем же самым: уперев в бока руки, сверху вниз наблюдает за моим сыном с веселой дурковатой заинтересованностью.

– Иди сюда… – убираю в сторону ноутбук.

Протянув руку, маню Мишаню пальцами. Когда оказывается рядом, накрываю ладонью щуплую шею под воротником комбинезона и прижимаю к себе. Чмокнув черноволосую макушку, говорю:

– Спасибо.

Сын хихикает и выворачивается, а я ослеплен пониманием, что важнее его в моей жизни ничего нет."

"Я люблю своего сына.

Ребенка, которого я делал с полной самоотдачей и вовлеченностью в процесс. Возвращаясь домой в мыле, я трахал его мать, даже когда у меня от усталости слипались глаза. Она целый год не могла забеременеть, носилась по врачам, сдавала какие-то анализы. От меня требовалось только исполнять свои обязанности, и я исполнял без напоминаний. Мне было двадцать пять, и я хотел свою жену так же, как в день нашего знакомства.

Миша терпеливо ждет, пока я съем его банан. Романов делится новостями.