Но он просто должен был быть добрым, не так ли? Он что, не мог быть полной сволочью, чтобы ей было проще его ненавидеть?

- Я отнесу это на кухню и выброшу.

- Останься, - скомандовал он.

- Отдай мне осколки. Я сам разберусь.

Рейн колебалась. Оо, как же сильно ей хотелось повиноваться этому властному голосу. Но Хаммер был ее боссом, а не ее Доминантом. Он не хотел ее преданности.

Отряхнув колени, она поднялась.

- Я это натворила.

И стремясь побыстрее закончить этот разговор, Рейн отвернулась. Сдерживать свои слезы становилось все сложнее.

Что, черт возьми, она могла сказать ему? Я люблю тебя, Макена. Пожалуйста, возьми меня! Боже, это звучало глупо и невозможно. Человек, который всегда говорил, что моногамия его не заводит, который ни с кем не делился своими мыслями, чей искушенный ум был таким проницательным и извращенным... Да он бы ни за что на свете не захотел ее, ""беглянку"" найденную в переулке, свернувшуюся калачиком возле мусорного контейнера, несколько лет тому назад. Он рассматривал ее лишь, как младшую сестру, поэтому, для нее же будет лучше, если она оставит свою надежду на то, чтобы стать его возлюбленной.

Вытерев свои слезы. Она двинулась вперед. Но как ей заставить свое проклятое сердце перестать тянуться к нему?

Хаммер схватил ее за руку и снова развернул лицом к себе, после чего нахмурился.

- Рейн... спасибо за завтрак, прелесть. Я всегда горжусь, когда вижу в твоем сердце желание прислуживать и подчиняться.

- Ну, я хотя бы попыталась, хотя, кажется, Марли уже обслужила Вас всеми возможными способами, поэтому я, пожалуй, возьму свою надоедливую тушку и разбитый фарфор и скроюсь с Ваших глаз."

"Она не стала ждать его ответа, просто отдернула руку и направилась к выходу. Слава Богу, Хаммер промолчал в ответ. Еще десять секунд и она выйдет отсюда. Она могла бы спрятаться на кухне и там, наедине с самой собой, предаваться своему горю. У нее не займет много времени, чтобы придумать двадцать синонимов к слову ""идиотка"". Тупица, тупица, тупица. Когда она уже хоть чему-нибудь научится?

Хаммер не замечал ее даже тогда, когда ей стукнуло восемнадцать. Впрочем, и когда двадцать один – тоже. По какой-то причине, она все-таки надеялась, что двадцати-трех летний рубеж заставит его обратить на нее внимание и перестать видеть в ней потерянную, маленькую, бездомную девочку, которую он спас много лет назад. Но как бы не так! С ней ему всегда будет не хватать искушенности и чего-то неосязаемого, приходящего только с разгульной жизнью и трахом каждый день с новыми партнершами. Она никогда не будет той, которую он захочет.

Рейн сжала пальцы. Кусочки фарфора впились в кожу, прорезав до крови. Да кому, какая разница?

Пока кровь капала на белоснежный фарфор, она задушила в себе внутренний крик и двинулась дальше.