Она только продолжала расти. Заставляя меня осознать, каким дураком я был. К тому времени, когда я понял, что больше не хочу тебя отталкивать, что я не могу этого сделать, было уже слишком поздно. Итак, я взял все, что у тебя было для меня, даже если это была ненависть, антагонизм, твоя очевидная неприязнь, все, что угодно, если это давало мне несколько минут с тобой каждый день. Если это заставит тебя подумать обо мне, хотя бы ненадолго.

— Аарон… — я замолчала, все в моей груди, в моей голове, в моей памяти зашевелилось, превратившись в громкую и яростную грозу. — Все это время.

— Я знаю.

Я наблюдала, как его челюсть дернулась, черты лица стали невероятно жесткими.

— Ты позволил мне настроить тебя против себя. Все это время ты сидел там и позволял мне это делать, — мой голос дрожал от эмоций. С потерей времени, которое у нас могло бы быть. Но это также потрясло ложью, которая скрывалась в моих собственных словах.

Действительно ли я ненавидела его? В тот момент это казалось невозможным. Разве я не сделала то же самое и не убедила себя в этом, потому что он причинил мне боль?

— Почему? — вопрос слетел с моих губ шепотом, для него, но и для меня тоже.

— Потому что это было все, что ты хотела мне дать. И я предпочел бы, чтобы ты ненавидела меня, чем не имел тебя вообще.

Мое тело дрожало, оно содрогалось под тяжестью его слов. С правдой под тем, что поднимаются к моим губам.

Любовь. Это должна была быть любовь — шум, вызывающий хаос в моей груди. Осознание росло во мне так же быстро, как молния удариляла в землю."

"— Я не ненавидела тебя, — выдохнула я. — Как бы мне этого ни хотелось, я не думаю, что когда-либо делала это. Мне просто было… больно. Возможно, потому, что я всегда хотела, чтобы я тебе нравилась, а ты заставил меня поверить, что это не так.

Что-то промелькнуло на лице Аарона. Пространство между нашими ртами потрескивало от электричества и эмоций, которых я никогда, никогда не испытывала раньше.

— Я хочу твое сердце, Каталина, — обе его руки поднялись к моим плечам, прошлись по моей шее и обхватили мое лицо. — Я хочу его для себя, точно так же, как я отдал тебе свое.

Оно твое, ты, прекрасный и слепой мужчина, — хотелось мне сказать ему. — Возьми его. Оно мне больше не нужно, мне хотелось закричать на него и на любого, кто будет слушать.

Но я этого не сделала. Я не думала, что можно окаменеть от чистой радости. Это никогда не казалось возможным. И все же я была там, стояла перед ним, как раз в тот момент, когда он вложил свое сердце в мои руки, и все, что я могла сделать, это смотреть на него с тысячью невысказанных слов, ожидающих на кончике моего языка.

Итак, я показала ему. Мои руки потянулись к его лицу, точно так же, как это делал он, и я поднесла его к своим губам. Я сказала ему поцелуем, что принадлежу ему.