Воннегут как раз повысил меня до полноправного оперативника - намного раньше, чем когда-либо повышали кто-то из наемных у,ийц - и именно в этот момент я увидел в Николасе что-то новое, что очень насторожило меня - завистливое сердце.

В тот момент я знал, что в один прекрасный день мне все же придется его убить.

Николас - единственная семья, которая у меня осталась. И как бы сильно я не хотел, чтобы все было не так, чтобы я оказался неправ и смог бы вернуться к тому, как было раньше, я прекрасно знаю, что это не совсем возможно. Правда в том, что с прошлого года я всегда был на чеку, когда дело касалось моего брата.

И всему виной был наш отец.

Полагаю, я должен был его послушать...

Я встречаю Николаса у входной двери. Он входит спокойно и как всегда собранно, за исключением тех случаев, когда он зол на меня за то, что я предпочитаю прислушаться к собственным мыслям и решаю делать что-то по-своему усмотрению.

Я закрываю за ним дверь.

— Это место намного приятней, чем предыдущее, — говорит он, смотря вверх на многоуровневый потолок, скрестив руки за спиной."

"Я ловлю себя на изучении его черт, разыскивая в его лице сходства со мной и нашим отцом.

У нас одинаковые глаза, хотя у него они более голубые, чем у меня: мои, как правило, бывают чаще зелеными, чем голубыми. Его лицо более круглое, мое - более худощавое. Но думаю, наше основное различие - это акцент. Наш отец и его мать были немцами. Я родился во Франции, моя мать - французский шпион Ордера. Отец перевез нас в Германию, когда мне было 12 лет, и я не встречал Николаса до 6 лет. Я помогал ему в изучении английского и французского, но у него не было склонности к лингвистике, которая была у меня, поэтому он так и не смог полностью избавиться от акцента. Но, несмотря на все различия между нами, я все равно вижу в нем только более молодую версию себя. Особенно сейчас, когда я стараюсь осознать тот факт, что собираюсь его убить. Я не хочу этого делать. Я хочу уйти от этого и забыть, что это когда-то происходило, но это не выход.

Он улыбается мне.

У нас одинаковая улыбка. Я помню, как наш отец мне об этом говорил.

— Да, — говорю я о доме, — подумал, что самое время поспать в чем-то более высококлассном. Я надеялся, что мне удастся остаться здесь на некоторое время.

— Что-то изменилось? — любопытно спрашивает он, имея основание думать об оценке в моем тоне.

— К сожалению.

Я показываю жестом направление в гостиную.

— Давай присядем, — говорю я, и он следует.— Нам нужно многое обсудить.

Он берет стул рядом с мраморным столиком.

Я продолжаю стоять.

Я чувствую, что он удивлен, почему я не присаживаюсь, но любопытство исчезает из его глаз и заменяется вниманием, когда я начинаю говорить.

— Николас, — говорю я, — в прошлом году на миссии в Будапеште я не был до конца честен с тобой.