— Что с тобой происходит, маленький засранец? Ты всегда бродишь вокруг него и держишься рядом, несмотря на свои никудышные способности. Может быть, ты ему чем-то угрожаешь? Зачем ему ставить на тебя трекеры и следовать за тобой в одиночку в чёртову глушь?

Он… поставил на меня трекеры? Во множественном числе?

Теперь вполне логично, что он мог так легко отследить меня. Честно говоря, я думала, что единственный маячок, который он мог бы на меня нацепить, это тот, что на моем телефоне, но, конечно, он всегда на шаг впереди. Должно быть, он засунул один мне в куртку, когда целовал меня или что-то в этом роде.

Боже, мне хочется громко кричать, при мысли о том, что я могла бы предотвратить весь этот кошмар, просто проверив свои вещи.

— Ответь мне, — Виктор снова трясёт меня.

Я высвобождаюсь из его грубой хватки и поднимаю подбородок.

— Я сказал тебе спросить его, когда он проснётся. Наша главная задача, вытащить его отсюда, пока на нас снова не напали.

—Послушай меня, Липовский...

— Нет, это ты послушай меня, Виктор! Я знаю, что ты подозрителен и хочешь выяснить, что произошло, но я говорю тебе, что сейчас не время. Нам нужно направить свою энергию на то, чтобы увести его отсюда, и только когда он будет в безопасности, мы сможем поговорить об этом.

Он тянет ко мне руку с раскрытой ладонью, но прежде чем он успевает ударить меня головой о ближайшую поверхность, из-за угла выглядывает медсестра.

Улыбка на её лице исчезает, когда она видит напряжение между нами, но она все равно говорит:

— Пациент только что проснулся.

У меня сводит живот, и меня снова охватывает острая потребность заплакать, но мне удаётся обуздать эти эмоции, когда я сокращаю расстояние между нами и на одном дыхании выговариваю:

— Он в полном сознании? Есть ли какие-либо побочные эффекты? Он что-нибудь говорил? Может ли он дышать без аппаратов? Упоминал ли доктор что-нибудь о возможности перелёта? Могут ли быть осложнения из-за давления в самолёте?

Она одаривает меня доброй улыбкой.

— Вы можете задать доктору все эти вопросы.

Мы с Виктором практически бегом добираемся до палаты, в которой находится Кирилл. Телохранители, вероятно наёмные, судя по их отчуждённой позе, стоят у двери.

Сквозь стекло я вижу, как доктор и другая медсестра вводят что-то в капельницу Кирилла.

Его глаза открыты, но они отрешённые и выглядят почти мёртвыми. Их насыщенный синий цвет теперь тусклый и размытый, как бесконечный снег русской зимы – безжизненный и бесцельный.

Бессердечный и.. жестокий.

Моё сердце разрывается на части, пока я продолжаю смотреть на него, но в то же время я не могу контролировать эйфорию, которую испытываю от осознания того, что он жив. Мне все равно, что происходит, пока он продолжает дышать.