Я знаю, как для тебя важен сезон, но я больше не позволю тебе так рисковать собой или своим здоровьем. Тебе нужно немного притормозить и отдохнуть. Всего на неделю, — сказала она, повышая громкость голоса, когда Нейл снова начал спорить. — В следующий вторник посмотрим и решим, можно ли выпускать тебя на поле. Если ты будешь нагружать себя в этот промежуток времени, я лично посажу тебя на скамейку ещё на неделю. Ты меня понял? Используй эту неделю на отдых. И по возможности снимай повязки: ранам нужен воздух.

— Неделя, — глухо повторил Нейл. — Это несправедливо.

— Да, — проговорила Эбби, мягко обхватив его лицо руками. — Несправедливо. Всё это.

Тихая боль, проскользнувшая в её голосе, задушила очередной аргумент на подступе к горлу. Эбби смотрела на него, отстранённым взглядом очерчивая и старые глубокие шрамы, и новые, только заживающие раны."

"— Иногда мне кажется, что эта работа меня просто прикончит, — пробормотала Эбби. — Наблюдать за тем, что люди сделали и продолжают делать с моими Лисятами. Как бы я хотела защитить тебя, но всегда появляюсь слишком поздно. Всё, что мне остаётся, это подлатать тебя после и надеяться на лучшее. Мне жаль, Нейл. Мы должны были быть там, с тобой.

— Я бы не допустил этого, — честно ответил Нейл.

Эбби аккуратно обхватила его руками и легко сжала в объятьях. Она пыталась быть осторожной и нежной, но избежать неприятных ощущений не получилось бы в любом случае. Нейл замер, но не из-за той боли, которая мучила его до сих пор, а из-за странной смеси неуверенности и неопределённости. Единственные люди, которые обнимали Нейла, были его сокомандниками, и то делали это редко и только на эмоциях от удачной игры. Раньше мама бывало стискивала его в объятьях, но, как правило, это случалось, когда они уклонялись от любопытных взглядов или когда она пыталась заслонить его собой. Она никогда не обнимала его просто так, будто он нуждался в материнской защите. Она никогда особо не нежничала. Она оставалась сильной и несгибаемой женщиной до самого конца.

Нейл вспомнил, как перед смертью, задыхаясь, она судорожно хватала ртом воздух. Он вспомнил, с каким леденящим звуком её остывающее тело отошло от винилового кресла. Пальцы инстинктивно дёрнулись в отчаянной необходимости сигареты, запахе дыма, который одновременно вселял панический ужас и едва уловимую надежду. Пламя стало единственным напоминаением о ней. Всё, что от неё осталось. В его же чертах не сохранилось даже намёка на маму, он родился вылитой копией отца.

А теперь её не стало. Но даже если бы она и была здесь, она точно не стала бы успокаивать его. Она бы не стала обнимать или утешать его, пока беззвучные рыдания сотрясали грудь.