Мне хотелось сесть в кровати вместе с ним, предложить ему свою ладонь и сказать: «Вот, понюхай ее», — а затем наблюдать, как он действительно покорно понюхает мою руку, как будет держать ее так нежно в своих руках, наконец коснется моего среднего пальца губами и неожиданно втянет его в рот целиком.

Я вырвал страницу из школьной тетради.

«Пожалуйста, не избегай меня».

Переписал:

«Пожалуйста, не избегай меня. Это убивает меня».

И поправил:

«Твое молчание убивает меня».

Приписав сверху.

«Не выдержу, если ты меня ненавидишь».

Слишком заунывно. Нет, это надо было сделать менее слезливым, но сохранить похоронное звучание.

«Я лучше умру, чем буду знать, что ты меня ненавидишь».

В последний момент я вернулся к первоначальному варианту:

«Не могу выдержать молчания. Мне надо поговорить с тобой».

Я сложил лист бумаги и просунул ему под дверь со смиренным мрачным предчувствием Цезаря, пересекающего Рубикон. Теперь не было пути назад. «Lacta alea est», сказал Цезарь, жребий брошен. Меня забавляло, что глагол «бросать», «lacere» в латыни, имеет тот же корень, что и глагол «эякулировать»40.

Мне хотелось дать ему не только запах Марсии на моих пальцах, но и капли моей высохшей спермы.

Пятнадцать минут спустя я пал жертвой двух противоречивых эмоций: сожаления, что я отправил записку, и сожаления, что в ней не было и капли иронии.

Он показался только за завтраком после утренней пробежки. Не поднимая головы, он спросил только одно: был ли я доволен прошлой ночью — очевидно, подразумевая мою затяжную ночную прогулку.

— Insomma41, вроде того, — я старался сделать ответ максимально расплывчатым. Мой личный трюк.

В противном случае он был бы очень длинным.

— Должно быть, устал, — ироничный вклад моего отца в беседу. — Или ты тоже играл в покер?

— Я не играю в покер.

Отец и Оливер обменялись многозначительными взглядами и начали обсуждать рабочую загрузку дня. И я потерял его. Еще один день пытки.

Поднявшись наверх за книгами, я заметил тот же сложенный лист бумаги на моем столе. Он должен был использовать балконную дверь, чтобы войти в мою комнату и положить на видное место. Если я прочел бы его немедленно, он мог бы разрушить мой день.

Но если я отложил бы прочтение, весь день стал бы бессмысленным, я не смог бы думать о чем-либо другом. По всей вероятности, он вернул мне его, ничего не добавив, словно заявляя: «Нашел на полу. Кажется, это твое. Бывай!» А может быть, это было гораздо более резкое: «Без ответа».

«Повзрослей. Увидимся в полночь».

Вот что он добавил под моими словами.

Он подложил его до завтрака.

Осознание настигло с минутным отставанием, но оно наполнило меня мгновенным томлением и тревогой.