До того, как я уловил звук точильного камня и цикад, я не знал, сплю я или вижу сон, но оба состояния были приятны — спать или видеть сны — они были одинаковы, я был рад им обоим.

Я проснулся около пяти. Мне не хотелось ни играть в теннис, ни заниматься Гайдном. «Время поплавать», — решил я, переоделся в плавки и пошел на пляж. Вимини сидела на невысокой стене, опоясывающей их сад.

— С чего бы ты решил искупаться?

— Не знаю. Захотелось. Пойдешь со мной?

— Не сегодня. Они заставляют меня надевать эту смешную шляпу, если я собираюсь выйти на улицу. Я похожа на мексиканского бандита.

— Панчо Вимини. Что будешь делать, если я уйду плавать?

— Наблюдать. Если только ты не проводишь меня к тем камням, тогда я посижу там в своей шляпе.

— Ну, тогда пошли.

Не было нужды просить ее подать руку. Это происходило естественно, как слепые находят твой локоть.

— Только не иди слишком быстро.

Спустившись по ступеням вниз, она выбрала приглянувшийся камень, и мы уселись рядом. Это было ее любимое место с Оливером. Камень был теплым, мне нравилось, как ласково солнце касалось кожи в это время суток.

— Я рад, что вернулся.

— Ты хорошо провел время в Риме?

Я кивнул.

— Мы скучали по тебе.

— Кто «мы»?

— Я и Марсия. Она искала тебя на следующий же день.

— Ага.

— Я сказала ей, куда ты уехал.

— Ага, — повторил я, чувствуя, как этот ребенок сканирует мое лицо.

— Думаю, она знает, что не очень тебе нравится.

Этот вопрос не стоил споров.

— И?

— И ничего. Мне просто ее жаль. Я сказала, ты уехал в большой спешке.

Вимини явно была довольна своей хитростью.

— Она поверила тебе?

— Думаю, да. Вообще-то это не такая уж и ложь.

— В каком смысле?

— Ну, вы оба уехали, не попрощавшись.

— Да, ты права. Но мы ничего не хотели этим сказать.

— Ох, твое поведение меня не задело. А вот его — да. Очень сильно.

— Почему?

— Почему, Элио? Ты уж прости мои слова, но ты никогда не был особо воспитанным.

Мне потребовалось какое-то время, прежде чем догадаться, о чем она.

— Я тоже, может быть, больше никогда его не увижу.

— Нет, ты сможешь его увидеть. А я не уверена насчет себя.

В горле встал ком, я скорее оставил ее и спустился к воде. Случилось именно то, что я предсказывал, могло случиться: я смотрел на воду тем вечером и на краткий миг забыл, что его здесь больше нет, что больше нет нужды оборачиваться и смотреть на балкон, где его образ все еще не стерт. И все-таки еще несколько часов назад его тело и мое тело… Сейчас он, наверное, ест свое второе блюдо в самолете и готовится приземлиться в аэропорту Кеннеди. Я знал, что он тоже был полон горя, когда в последний раз поцеловал меня в одной из туалетных комнат Фьюмичино. И если в аэропорту и самолете его могли бы отвлекать выпивка и фильмы, то в комнате Нью-Йорка, оставшись один на один с собой, печаль охватила бы его снова.