Если бы каждый из нас продолжал болтать, мы могли просидеть там до рассвета.

— Я тебя шокировал? — спросил поэт.

— Меня? — я переспросил, неуверенный, что из всех людей за столом он обратился именно ко мне.

Люсия посмотрела в нашу сторону:

— Альфредо, я боюсь, он знает гораздо больше тебя об испорченной молодежи. E un dissoluto assoluto77, — пропела она, привычно коснувшись моей щеки.

— Это стихотворение об одной единственной вещи, — сказала Straordinario-fantastico.

— Сан-Клементе действительно о четырех… в конечном итоге, — ответил поэт.

Третий звонок.

— Слушай, — прервал владелец магазина, — почему бы вам не позволить нам остаться?

— Мы посадим девушку в такси. И мы все оплатим. Еще по стаканчику мартини?

— Делайте, как вам будет угодно, — устало ответил официант, снимая фартук. Он сдался. — Я пойду домой.

Оливер подсел ко мне и попросил сыграть что-нибудь на пианино.

— А что бы ты хотел?

— Что угодно.

Это была моя благодарность за самый лучший вечер в моей жизни. Я глотнул вторую порцию мартини, ощущая себя так же декадентски, как джазовые исполнители: они много курят, много пьют, и их всегда находят мертвыми в канаве в конце фильма.

Я хотел сыграть Брамса. Но инстинкт подсказал мне сыграть что-нибудь тихое и задумчивое. Так что я сыграл одну из вариаций Голдберга, от которой я сам всегда становился тих и задумчив. Кто-то среди этих пятнадцати вздохнул, это доставило мне удовольствие: мой вклад в волшебство вечера был оценен.

Когда меня попросили сыграть что-нибудь еще, я предложил Каприччио Брамса. Все согласились, это была отличная идея. Но тут дьявол захватил надо мной власть, и после первых тактов Каприччио из ниоткуда я начал играть stornello78. Внезапный переход всех удивил, но они не растерялись и начали петь. У каждого была своя версия stornello. Никакого унисона, разумеется, но, не сговариваясь, припев мы пели одинаковый. Это были те же самые слова, что прежде мы и Оливером услышали от статуи Данте. Все были в восторге, меня попросили сыграть еще, и еще. Римские stornelli, как правило, похабные, ритмичные, а неаполитанские — надрывные, душераздирающие. После третьей я взглянул на Оливера и сказал, что хотел бы выйти подышать на свежий воздух.

— В чем дело, ему плохо? — спросил его поэт.

— Нет, просто хочет подышать. Пожалуйста, не беспокойтесь.

Кассир проводила нас и на выходе одной рукой подняла ролл-ставни. Нагнувшись под приспущенной шторой и оказавшись на пустой улочке, я неожиданно почувствовал свежий порыв ветра.

— Мы можем немного пройтись? — спросил я Оливера.

Мы пошли вдоль аллеи, словно две тени Данте: младшая и старшая. Все еще было очень жарко, и я поймал отблеск фонарей на лбу Оливера.