Влад медленно выпрямляется на сиденье, потирая затекшую шею. Его взгляд не отрывается от меня.

- Кариш… – он произносит мое имя так тихо, будто боится спугнуть. – Ты мне снишься?

Сердце сжимается. Нет, не сон. Просто… жизнь. Наша. Со всеми ее трещинами и возможностью их заделать. Я качаю головой.

- Влад, - голос дрожит от волнения. Стараюсь говорить быстро, чтобы точно успеть сказать все важное. – Я хочу попросить у тебя прощения.

Его глаза округляются. Потом смеется, коротко и нервно:

- Нет, точно не сон! Скорее я умер и попал в рай.

- Влад, - перебиваю его, пока тот не перебил меня.

Я и так боюсь не сказать все то, что хочется, а если меня еще и будут отвлекать… – Я была не права.

Влад трясет головой.

- Перестань! Не прав был я, а не ты. - Его рука сжимает мою на ручнике так, что костяшки белеют. - Я был не прав. Во всем. Слушай… - Он делает резкий вдох. – Буду честен. Налажал я так, что… короче, Карина, я ведь все-таки тогда приезжал.

- Куда? – Не понимаю я.

- В Москву. К тебе. Когда ты от меня ушла. Не сразу, потому что идиот. Все ждал чего-то, думал, что сейчас ты зайдешь в нашу комнату, обнимешь крепко и скажешь, что это была шутка.

Ну и не мог я в том состоянии к тебе приехать, в принципе. Думал, что сначала разбогатею, заработаю миллион, чтобы было чем тебя поразить, и пока миллиона не случилось, я бухал и рвал глотку под гитару на кухне у Петровича.

- Долго же ты пел, – замечаю тихо. Слишком ясно представляю эту картину: запотевшие окна, дешевый портвейн, гитарный бой и его хриплый голос, выворачивающий душу наизнанку.

- Непозволительно. Когда я приехал к тебе, с цветами и все как полагается, то… было уже поздно. Ты была со своим вокзалом.

- С кем? А… точно…

Все что касается Казанского сейчас так далеко от меня, что я не сразу поняла, о ком говорит Влад.

Ну да, с Казанским я познакомилась почти сразу как приехала в Москву, но так чтобы «была с ним»… это случилось ой как не скоро. По моим подсчетам Яшин в тот момент уже ляльку в коляске качал.

- Стоп, Яшин, ты опять мне втираешь какую-то дичь. Я не могла быть с Лёней.

- Но была, я же видел! – Он закрывает глаза и принимается описывать, так четко, будто срисовывает с только что увиденной картины: - Холод страшный, и ты в ужасно тонком пальто.

Оно тебе, конечно, шло, красный в принципе тебе к лицу. Но даже мне было понятно, что пальто это сделано из дерюжки, которой только кур греть, не говоря уже про твою обувь."

"- Нормальная у меня была обувь, – автоматически защищаюсь я, поджимая пальцы ног в теплых кроксах. Как будто до сих пор чувствую промозглую сырость тех картонных ботинок, расклеившихся за один только сезон.

- Ничего нормального там не было. Ты работала допоздна, я только в девять дождался, пока ты выйдешь из здания. Лил холодный, колючий дождь.