Коротков отошел к телефону звонить Гмыре и грустно думал о том, что сегодняшний день не задался не то что с самого утра, а просто-таки со вчерашнего вечера. Одно хорошо: Гмыря сам бывший опер, волну поднимать не будет. Но если подозрения в адрес Шалиско подтвердятся, то адвокат им за Аськину самодеятельность таких гвоздей в задницу навтыкает! О господи, хоть бы обошлось.

Каменская

Вечером Настя, наспех поужинав, стала просматривать кассеты с фильмами Смулова. По-видимому, Алина Вазнис хранила у себя все работы своего возлюбленного, и это свидетельствовало о ее несомненном уважении его таланта. Впрочем, фильмы, в которых Алина снималась в главных ролях до встречи с Андреем Львовичем, тоже были в полном составе. Всего кассет было двенадцать: пять фильмов Смулова, в которых Алина еще не снималась, четыре фильма-оперы, а также три детектива-триллера, которые Смулов делал уже вместе с Алиной."

"От прошедшего дня у Насти осталось ощущение горечи и собственной вины. Ну как она не совладала с собой! Просто непростительно. Гмыря, конечно, ничего не сказал, сам, видно, бывал в таких передрягах, и не один раз. Только головой укоризненно покачал. Тетрадь изъяли и отправили экспертам, а самого Шалиско увезли на Петровку. Настя, конечно, тут же побежала к эксперту Олегу Зубову и, покаянно бия себя в грудь, во всем призналась.

— Олежка, я так лопухнулась! Можешь втаптывать меня в грязь, но сделай побыстрее, а? Пока ребята трясут этого Шалиско. Если на тетради есть его пальцы, то и слава богу, пусть тогда его задерживают. А если нет, надо быстро думать, что это означает. Тогда, может быть, его под подписку Гмыря отпустит. Понимаешь, если окажется, что он эту тетрадь не трогал, нет оснований его в камеру запихивать.

— Чего ты так трепыхаешься? — хмуро бормотал Зубов, обрабатывая дневник. — Подумаешь, делов-то. Мало, что ли, народу задерживают, а потом выпускают? Дело житейское, как говорил Карлсон. Не ты первая, не ты последняя. Посидит в камере пару дней, подумает о бренности земного существования, это тоже полезно. Ты чего, Настасья? Прокурора, что ли, забоялась?

— И его тоже, — призналась Настя. — Но больше, конечно, Колобка боюсь. Перед ним стыдно.

— О! Вот это правильно, — одобрительно крякнул эксперт. — Бояться стыдно. Стыдиться — полезно. Очищает душу. Да не стой ты у меня над душой, Каменская, иди к себе.

— Ну да. Только я за порог — ты отвлекаться начнешь, знаю я тебя. Олеженька, мне каждая минута дорога.

— Не приставай. Сказал же, сделаю. Иди отсюда, не отсвечивай.

Настя тогда ушла к себе, с тревогой прислушиваясь к шагам в коридоре и вздрагивая каждый раз, когда хлопала дверь соседней комнаты, где Гмыря вместе с Коротковым выжимали показания из Павла Шалиско. Наконец около семи вечера к ней зашел измученный Юра.