Он ответил, и по акценту я понял, что не ошибся в общем, но передо мной португалец. Тогда я повторил приветствие на его родном языке и заработал радостную улыбку.

— Откуда ты, сын мой? — спросил он на португальском.

— Норманн, — ответил я и поведал легенду, придуманную на ходу: — Приплыл сюда с данами. Наш корабль вчера во время шторма налетел на подводные камни и затонул. Я чудом спасся. Про остальных ничего не знаю.

— Бог смилостивился над тобой и помог. Наверное, ты глубоко веруешь в него, — сделал вывод монах, после чего поинтересовался: — А ты не гугенот случайно?

Видимо, протестантов, которых он называл на французский манер, спасает черт.

Я чуть не ляпнул «атеист», но успел сдержаться и заявил:

— Не знаю. Я в церковных делах не сведущ. Молюсь себе богу, как умею.

— Тоже правильно, — согласился он и представился: — Меня зовут Афонсу Гомеш.

— Мои соратники-португальцы, с которыми плавал в Западную Индию, называли меня Алехандру Нильсен, — сказал я.

— Я вижу, ты много где побывал, — сделал он вывод.

— Да, черти носили меня по всему миру, пока не выкинули на этот берег, — шутливо произнес я.

— Помяни черта — и он появится! — наставительно молвил Афонсу Гомеш и перекрестился.

Я последовал его примеру, потому что догадался, что этот тип будет мне нужен, по крайней мере, в ближайшие дни, пока не освоюсь здесь. Сидит он во дворе самого большого дома деревни, значит, принят, так сказать, по высшему уровню.

— А какими судьбами ты оказался здесь, падре? — в свою очередь поинтересовался я.

— Приплыл сюда из Гоа, это в Восточной Индии, чтобы нести слово божье язычникам, — сообщил он.

Значит, Индию уже окучили. Теперь приперлись колонизировать Японию.

— Из какого ордена? — задал я следующий вопрос.

— Из Общества Иисуса, — ответил он.

Так называли себя иезуиты. Не знаю точно, когда они появились, но во время моей «голландской» эпохи (конец шестнадцатого века) уже были.

— Запамятовал, какой сейчас год от Рождества Христова? — спросил я.

— Тысяча пятьсот пятьдесят первый, — ответил Афонсу Гомеш.

Да, далековато меня закинуло, как по расстоянию, так и по времени. Через семнадцать лет я должен объявиться в Роттердаме. Интересно, как это случится? Или возможно существование одновременно в двух разных местах и даже встреча с самим собой, допустим, в бою за противоположные стороны, в результате чего случится аннигиляция? Или не случится, потому что не узнаю самого себя, и одна моя версия убьет другую? И что потом? Если новая старую, то куда денутся прожитые между ними эпохи, а если старая новую, то всё, отпрыгался⁈ Чем глубже ищешь ответ, тем больше новых вопросов…

— Что тебя так смутило, сын мой? — полюбопытствовал иезуит.

— Мне предсказали, что умру в тысяча пятьсот шестьдесят восьмом году.