Тишь да благодать теперь…

— Не совсем тишь, не совсем благодать, некоторые преступления вы не видите…

— Как это?

Мне ужасно хотелось спорить — это что, она намекает, что мы плохо работаем? Но умнее было выслушать, и я слушал.

— Ну вот смотри… Тринадцатого августа был случай хулиганства на площади, повредили памятник воинам героям Великой Отечественной войны.

— Ну и…? Как это — не видим? — не выдержал я. — Работаем мы, Соколова, работаем. Памятник потерпит, ты же видишь, я тут вообще-то маленько занят был, людей спасал. И при чем тут это хулиганство, вообще?

— А при том, что совершено оно тринадцатого августа. В день рождения нацистского палача, служившего в немецко-фашистском концентрационном лагере «Дулаг — 142» на Брянщине, это в посёлке Урицкий, на оккупированной тогда территории.

— Ну и что? — хмурился я. — Обычное совпадение. Думаешь, тут последователи у палача есть? Ха! День рождения его так отмечают?

— Нет, Саша… Палач этот носил фамилию Грицук…

— Что? Ого… совсем как у нашего сбежавшего, — оживился я. — Вот в такие совпадения я не верю, да…

— А прозвище у него было — Святоша…

— Чего? Он жив? ОН написал маляву зэку? Они, выходит, родственники?

— Сафрон Грицук — племянник этого Святоши. И, судя по всему, палач еще жив и окопался в Зарыбинске, только под чужими документами. Только беглый зэк-рецидивист может вывести нас на военного преступника, совершившего бесчисленное множество чудовищных деяний.

Я не верил своим ушам. Немецкий лагерь… палач в крохотном Зарыбинске… Как такое возможно? И почему здесь столько всего стало происходить, как только появился я? Видимо, неспроста судьба закинула меня именно в это время и в это место.

— И что? — переспросил я. — За столько лет его никто не нашел?

— А никто и не искал, пока не перехватили послание. Палач — теперь другая личность. Десятки лет живет под личиной обычного советского гражданина, а ныне — вообще пенсионера. Не удивлюсь, что еще и ветераном труда числится или где-то висит на доске почета. Хитрый он и жестокий. Умный и расчетливый.

Из уст всегда спокойной Веры теперь словно яд сочился, с такой неприязнью она говорила. Будто у нее были личные счеты с нацисткой крысой.

— А как же он документы себе сделал? — спросил я.

Как знать, может, у неё и на этот счёт соображения имеются.

— Вероятно, взял паспорт с трупа, тогда, во время войны еще, попортил страницу с фотокарточкой, а потом новый получил взамен. Раньше так легко можно было сделать, дотошно никто не сверял. Это сейчас важна форма 1 в паспортном столе. Да и не на всех эта форма была. Многие вообще без паспортов жили всю жизнь. А во время войны так тем более массово документы утрачивали люди, так что всё это можно понять. Так вот.