И мама поможет, ты от нее не таись. А чепуху эту я сейчас улажу. Где он учится? На филологическом в МГУ? Он говорил, но я не помню.

— На журналистском. Четвертый курс.

Папа сел за стол, набрал номер на одном из аппаратов — очень короткий, всего три цифры.

— Привет, Егорыч. Бляхин. Я коротко, не буду отрывать. Слушай, кто у тебя по МГУ работает? Со студентами на журналистском факультете… Да нет, ничего такого. Просто твой Кузыкин там одного парня разрабатывает, которого трогать не надо. Пусть отъедет. Скажи ему: «На чужой каравай рот не разевай»… Да ничего страшного. Откуда Кузыкину было знать? Ему по должности не положено. Запиши имя: Марк Рогачов. Четвертый курс… Ага, бывай.

Повесил трубку, улыбнулся.

— Скажи своему Ромео, чтоб дышал свободно.

— Спасибо, пап.

— Для моей принцессы хоть звездочку с неба. — Снова подошел, легонько щелкнул по носу. — И знаешь что, пригласи его в гости. Я к нему присмотрюсь, а главное мама посмотрит. У нее, сама знаешь, глаз — лазер.

— Может быть потом. Не сейчас.

— Ну гляди. — Усмехнулся. — В мать пошла. Твердо знаешь, чего хочешь и как этого добиться. Так держать, Настена.

Отсиживая французский — поговорить с Екатериной Викторовной перед занятием не успел, — Марк думал о том, как всё запуталось. Простое, сложное, ясное, мутное.

То, что объяснился с Настей — это правильно. Что не стал интересничать, разрабатывать образ героя-молодогвардейца, типа «я благородный-непреклонный» (хотя искушение было) — тоже правильно. По Насте видно, что она из декабристских жен. Поэма Некрасова «Русские женщины». «Ужасна будет, знаю я, жизнь мужа моего. Пускай же будет и моя не радостней его!»

«Правильное» и «простое» — синонимы.

Но жизнь-то ведь неправильная. В ней всё по отдельности простое, а вместе — ни хрена не простое.

Быть честным с Настей — просто. Вечером пойти к Мэри — еще проще. Но как погрузиться в пучину разврата (сам поморщился на свое ерничество), если все время видишь перед собой Настино лицо? Чтобы потом, всю жизнь, это было с привкусом гнили? Не получилось напиться родниковой воды — налакался из лужи?

А не пойдешь — этого, очень возможно, вообще никогда не будет. Так и загремишь во глубину сибирских руд, не испытав радостей плоти. Тьфу на тебя, клоун. Не пожив.

Жизнь — она вообще какая? Такая, как Настя, или такая, как Мэри?

Но ведь Насти нет и не будет, сказал себе Марк. Она далека, как небо, а мы, двуногие твари, обитаем на земле."

"Так что: журавль в небе или синица в руках?

Уточним вопрос. Как жить?

С пустыми руками пялиться на журавля в небе? Или не заморачиваться небом, наклонить башку вниз и клевать с ладони семечки вместе с синичкой-сестричкой?

Глава 40

ЕN TRAINEAU49

Укутанную в медвежье покрывало больную бережно несли четверо слуг. Голову Добрынин поддерживал сам.