Говорить не всю правду — другое дело, это норм, начистоту всё только идиоты выкладывают. Хотя Болконский вряд ли пошутил бы про пятерню…

— Уважон за честность, — сказал Фред, и в его глазах промелькнуло что-то жалкое. Набрехал! Нет у него никакой факухи! Сразу стало веселей.

— Алё, на мостике! — весело крикнул Марк. — Наливать скоро будут? У матросов яйца обледенели!

— Спокуха, щас всё будет, — прогудел Серый, не оборачиваясь.

И через несколько метров свернул на протоптанную в снегу тропинку, где «команда» вытянулась гуськом.

Между елей открылась полянка. Посередине что-то чернело — было уже почти темно, толком не разглядеть.

— Молоток Серый, — сказал Сова. — Исполнил задание по люксу. Начинаем официальную часть: поминки по Масленице. Всё, как завещали предки. Сначала «полощем рот», потом жжем чучело. Баклажан, доставай одну. Остальные выжрем под блины, в цивилизованных условиях.

Чучело Масленицы, вот что это такое, понял Марк, подойдя ближе. Куча веток, из нее торчит метла.

Мирзабаев вынул из сумки бутылку, столбик походных стаканчиков, банку корнишонов. Водка была «Столичная», такую хрен достанешь, а польские маринованные огурцы отчиму выдавали только в праздничных совписовских заказах.

— Сколько у тебя снарядов? — заглянул в сумку Башка. — Еще четыре? Нормуль, должно хватить. У сеструхиного хасбанда в баре и коньяк есть, и вискарь, но он сука, от меня на ключ запирает.

— Блин, харош болтать! — рявкнул Сова. — Внимание сюда!

К нему повернулись.

Он, посмеиваясь, тянул из-под «аляски» что-то серое.

— Матушка Масленица, вот твой венец!

Нахлобучил на метлу шапку. Она была старая, каракулевая, с кожаным верхом.

— Узнаете?

— Это ж треух Погосяна! — заорал Фред. — Откуда?!

Богоявленский немного подержал паузу, загадочно улыбаясь.

— …Короче, заглядываю на кафедру договориться о пересдаче — нет никого. Только погосяновский антиквариат на вешалке: бекеша и шапо. Я и спер. Пусть, сука, плешь себе отморозит.

Все заорали, загоготали.

— Ваще улет!

— Ну ты дал!

— Сова форева!"

"Преподаватель марленфилософии Погосян был страшилищем факультета, его ненавидели бог знает сколько поколений студентов. Поросший седым мхом череп с бородавками, кустистые брови, один и тот же галстук фасона «Ильич в гробу», колючий взгляд из-под толстых стекол. На лекциях Погосяна обычно дрыхли, зато во время сессии он пил кровушку литрами. Крэзанутый — на всю голову. Зимой ходил в драном каракуле и белых бурках, на экзаменах и зачетах совал в ноздри по дольке чеснока — опасался гриппа. Затягивалась сдача до глубокой ночи. Прогульщиков дед ненавидел, измывался над ними с особой лютостью, причем ему было плевать, кто чей сынуля. Сессия полтора месяца как закончилась, а Сова всё таскался на пересдачи.