Люди озверели. Еды нет, своего крова нет, надежды тоже нет. И вот тогда началось самое страшное.

— Даже страшнее людоедства? — охнул Тук."

"— Да, страшнее. Сперва я этого не поняла, да и никто не понял. Дико все это было. Хотя даже вначале было много разговоров, что бог нас оставил из-за грехов наших. Вспоминали, как не пускали в долину чужих священников, вспоминали, как церковь грозилась объявить нас еретиками за это. Вот и решили некоторые, что бог отрекся от нас. Дальше больше — нашлись такие, кто начал говорить, что раз бог не с нами, то мы теперь под Тьмой. Она теперь наш бог. Не все, конечно, так считали, но находились паршивые языки… Многие ведь были озлоблены, истерики устраивали от страха или ни во что больше не ставили веру — готовы были на все пойти, лишь бы уцелеть. Мы слишком увлеклись выживанием, и у многих не осталось других мыслей: их уши теперь были готовы принять любую ложь, лишь бы она сулила спасение. Были и такие, кто просто устал. Смертельно устал… Они потеряли все — им не хотелось больше жить. Поначалу отверженных лжепророков не слушали, но к концу зимы все изменилось — люди теряли последние крохи надежды, вконец отчаялись. А эти давали им хоть что-то. В начале весны к замку, где мы укрывались, пришли перерожденные. Стены были высокие, защитников хватало, а темных было только семеро. Они разъезжали по округе и громко смеялись. А потом мы увидели группу людей. Подняв над головой кресты демов, они шли к воротам. У них было оружие, но они не защищались — улыбаясь, распахивали одежду, подставляя грудь под удары мечей и топоров. Они радовались. Они пришли отдать себя Тьме, и Тьма согласилась принять подарок. Это было страшнее всего… Некоторых из них мы знали — раньше они были совсем не такими: отчаянно за жизнь цеплялись. А теперь… Ночью все убитые поднялись… обрели желанную новую «жизнь». Не о такой, наверное, мечтали… А перерожденные ушли, оставив мертвецов под стенами — нас сторожить. Мы выждали два дня, потом вышли и порубили их всех. Альрика при этом сильно ударили, сломали ребра. Он выжил, но потом долго страдал. И что-то с ним стало не так. Он сильно изменился еще летом, как и все мы, так что я поначалу не придавала этому значения. Но сейчас все стало гораздо хуже. Он начал говорить такие же богомерзкие слова. У нас с ним был долгий разговор. Последний нормальный разговор… Я доказывала ему, что надо драться до последнего, что межгорцев не первый раз хотят истребить, и всегда победа оставалась за нами. Нельзя сдаваться — иначе действительно проиграем. Но он твердил свое: бог больше не с нами, и мы не проживем долго, потому что смерть теперь рядом. Раз так, то надо добровольно стать частью этой смерти, а не сопротивляться неизбежному.