Притянул Дашку к себе, не выпуская ее «поющего» итальянского взгляда, подхватил под мышки, усадил на край стола. И, придвинувшись совсем близко, положил ладонь ей на затылок и смотрел, смотрел, смотрел в синие, с итальянскими солнечными зайчиками, отражающимися от моря, Дарьины глаза…

Притянул еще ближе, обняв за талию, и поцеловал.

Никакой страсти, обжигающей силы и напора! Никакого выпущенного на свободу несдерживаемого уже желания!

Неторопливый, глубокий, сводящий с ума нежностью поцелуй!

Дашка плыла, плыла в этой непереносимой глубокой нежности — нежности за гранью!

Она оглохла, ослепла и разучилась думать, погружаясь глубже и глубже в пронизанную горячими лучами солнца синюю, плотную, как морская вода, колыбель нежности. И только рвалась — ближе, плотнее, сильнее — дальше, дальше в глубины темные, где рождается истина.

А он целовал, целовал, целовал, изливая на нее всю нежность мира и помогая идти туда, куда неосознанно она звала их обоих.

Игорь приподнял ее одной рукой, не прерывая поцелуя, умудрился стянуть с Дашки трусики, разоблачить себя и, придвинув ее к краю стола…

Вошел до самого конца, прочувствовав непередаваемую полноту ощущений, прокатившихся по всему телу и закипевших вмиг и тут же испарившихся от огня слезами.

И они нырнули вдвоем туда, в самую изначальную глубину, и он вел их обоих, в диссонансе сводящей с ума щемящей нежности так и не прерванного поцелуя и не совпадающего с ним мощного ритма напора.

В самый последний момент истины, от свода, где они были соединены, у Дашки вверх по позвоночнику, через голову уходя куда-то в небо, прокатилась сокрушающая, как горячий вихрь, волна, и крик ее восторга и ошеломления вибрировал в голове у Власова, продолжавшего целовать ее… теперь уже нежно-успокаивающе.

И только тогда он прервал их первый поцелуй, прижав Дашкину голову к своему плечу.

Закрыв глаза, прижимая к себе Дашку и пытаясь научиться заново дышать, он возвращался из глубин, куда им удалось занырнуть вместе!

И, плавно приходя в себя, вдруг почувствовал влагу на плече, отстранил Дашкину голову, придерживая за затылок, и заглянул ей в лицо.

В мокрое лицо, по которому катились слезы, у него даже сердце пропустило удар, так он безотчетно на мгновение испугался.

— Что, Даш, что? — спросил тревожно.

— Ничего, — попыталась она мотать отрицательно головой в его руке, не открывая глаз.

— Почему ты плачешь?

Она открыла глаза и посмотрела в его обеспокоенное лицо.

— Я не плачу, — по-детски капризно заявила Дашка.

Власов подцепил указательным пальцем слезинку с ее щеки и показал:

— Ты плачешь.

Она покачала освобожденной теперь от его руки головой, пытаясь объяснить:

— Господи, это было так красиво!

А он рассмеялся легко, свободно, жизнью полной радости.