Всё время у тебя есть кто-то, на кого нужно оглядываться и чьи интересы и удобство обязательно принимать в расчёт. В какие-то моменты это не в тягость совершенно, даже в радость, а в какие-то очень даже в напряг. А сейчас мне можно было не оглядываться ни на кого и делать, что вздумается, только лишь заботиться о тех, кого ко мне жизнью прибило.

Марьюшка, она же Мари, всю жизнь провела с маркизой Женевьев, тетрадки которой я читала ночами. Её всю жизнь кормили и одевали, она никогда сама себе не готовила, и если убирала дом, то как-то минимально, потому что были другие слуги. Ей здесь было тяжелее, чем мне. Но она старалась и справлялась.

Меланья, здешняя сирота, умела всё, что в этом месте-времени полагается уметь девушке на выданье. У неё в руках горела любая работа по хозяйству, она и к топору примеривалась, если некому было дров наколоть, но тут я в последние дни не стеснялась, привлекала постояльцев. Хотите обед? Будет, наколите только дров. Идти через сугробы? Так можно же взять лопату и почистить дорожку через те сугробы, чтоб валенками или какими там ещё ботами снег не черпать. Постояльцы сначала взялись ворчать, а потом один из них, который выглядел поразумнее прочих, просто сказал – а ну молчать, сапоги надели, шапки на головы, и вперёд. Барыня, мол, дело говорит, а от того, чтоб снег почистить или дров наколоть, никто не переломится.

Поглядывали на моих – на Меланью, на Дарёну – но я смотрела душевно так, с прищуром – и отворачивались. Потому что – бой-баба, да. Что поделать, не мы такие, жизнь такая.

Дарёна же, которой сравнялось не так давно двадцать четыре года, а выглядела она на все тридцать с лишним, по сути была двужильной, не иначе. Как раз ей легко давался и топор, и маленькая одноручная пила, и гвозди она у нас кое-где забивала, где нужно было. Я позже уже сообразила, что при таком муже, каким был покойный Валерьян, ей пришлось научиться всему просто выживания ради. Но ничего, мы её ещё откормим, станет сытая и красивая. А сейчас тощая да дёрганая потому, что ничего хорошего толком в жизни-то и не видела – нищету одну да побои, да страх за ребёнка.

Настёна же как будто позабыла про горести и радостно училась делать всё, что ещё не умела по малолетству – и заворачивать пироги, и чистить рыбу, и вязать носки. Ещё она забредала на наши с Меланьей уроки магических искусств, пробовала тоже что-то сделать, но у неё не выходило. А господин Асканио не мог с уверенность сказать, дана ей магическая сила или нет.

Но вот грамоте она отказывалась учиться наотрез. Не хочу, мол, и всё. Дарёна рассказывала, что даже и к отцу Вольдемару, который учил местных ребятишек читать-писать и закону божию, Настя ходила с большой неохотой, и под любым предлогом сбегала на волю – гулять. Ладно, об этом я ещё подумаю.