В глазах плескалось непонимание и ожидание, что вот сейчас я признаюсь, что решила устроить ему небольшой розыгрыш. Мы дружно посмеемся над моей затеей, потом он прочитает письма, где, должно быть, запрятан какой-нибудь сюрприз. А потом… И в эту минуту я осознала, что никакого «потом» не будет. Что именно сейчас всё изменится, и виной тому будет мое желание рассказать ему правду. Но и поступить иначе я не могла! Нельзя построить счастья на лжи! — в этом я была твердо уверена. И если правда разлучит нас, то, значит, это судьба.

— Ты писал мне из армии. А я писала тебе. Но… мои родители сделали так, что ты не получал мои письма, а я — твои, — с трудом поборола я слезы жалости к себе и проговорила.

— Насть, я не понимаю, что происходит, — с мольбой смотрел он на меня.

— Конечно, не понимаешь, — вздохнула я и опустилась на кровать. Ноги уже отказывались держать. — Я виновата перед тобой… Надо было сразу тебе все рассказать, но я не смогла. А потом становилось только тяжелее.

— Рассказать о чем? — присел Даня рядом со мной и заглянул мне в глаза.

И на этот раз сдержать слезы не получилось.

— Даня! Прости меня! — схватила я его руки и с силой сжала в своих.

— За что?..

— Помнишь, я тебе рассказывала про парня, с которым встречалась в школе?

— Помню, — кивнул Даня. — Он еще женился на другой…

— Это ты! Это с тобой я встречалась! Тебя любила… И та надпись на дереве, в парке, помнишь? Ее сделал ты…

Повисло молчание, которое я боялась нарушить. Он больше не смотрел на меня, но и рук пока не отобрал. Я же боялась представить, какова же будет реакция на все эти новости.

— Так я женат? — повернулся, наконец, ко мне Даня.

— Нет, — тряхнула я головой. — Тебя оклеветали в моих глазах. Мои родители, — нехотя призналась я. Неприятно было открываться перед ним с этой стороны, я словно выносила сор из избы, где давно уже не живу, но все еще продолжаю считать своей.

— А… в поезде… это тоже твои родители?

— Нет! Нет-нет… — затрясла я головой. — Это не они! С тобой произошел несчастный случай. Я сама только сегодня обо всем узнала. Но пусть тебе расскажет Александр Брониславович, не я…

Не смотри на меня так! — рыдало мое сердце. — Не пускай холод в глаза. Ведь я рискую замерзнуть навсегда.

— Так он всё знал?

Ну вот он и забрал у меня руки. Куда же мне девать теперь свои, которые вдруг стали такими бесполезными, лишними.

— Знал, — вынуждена была признаться я, раз уж решила говорить только правду. — Но он так поступил ради тебя же, — сделала я попытку снова взять его за руку, но он не позволил — встал с кровати и отошел от меня.

— Он снова решил все за меня, как и ты… А ведь я чувствовал, но не понимал…

Он крепко сжимал наши письма. Так крепко, что я видела, как побелели костяшки его пальцев.