При этом Великий Князь Александр Михайлович, поглощенный сугубо профессиональной беседой с вице-адмиралом Макаровым, даже и не заметил коллизии с поимкой таинственного стрелка. Как, впрочем, и большинство прочих господ в расшитых золотом парадных мундирах.

У самого моста к набережной был пришвартован большой катер не от мира сего, возле которого уже собралась кучка людей. Но в центре внимания был не катер, а безобразный скандал, который благоухал вокруг всеми миазмами арийской спеси, ибо его эпицентром была Елена Вольдемаровна Берг.

Ее визгливый голос далеко разносился вокруг:

– Русская свинья, я научу тебя почтительности и уважению…

И дальше такие слова, что не публикуются ни в русских, ни в немецких словарях. Объектом ее ярости опять была несчастная Ася, на щеках которой полыхали два пунцовых отпечатка ладоней. На лицах людей, окруживших место скандала, были написаны неловкость и отвращение. Причем одинаковые эмоции были, как и у морских пехотинцев из будущего, так и у ахтырцев и лейб-кирасир.

Но ни те, ни другие не решились вмешиваться в женский скандал, тем более что обе женщины были из сопровождающих Великих Князей. Завидев эту картину, Великая Княгиня Ольга поняла, что ее терпение кончилось. Порываясь перейти с шага на бег, она на мгновение остановилась, перевела дух, а потом широко зашагала вперед, четко впечатывая в мостовую высокие каблуки дорожных ботинок. При этом Великая Княгиня сожалела только об одном – что в ее руках бесполезный в рукопашной схватке дамский ридикюль, а не кавалерийский стек или банальная нагайка. Кольцо сжимающих кулаки очевидцев расступилось перед ней, как нежная плоть перед скальпелем хирурга.

– Госпожа Берг! – голос Великой Княгини был полон сдерживаемой ярости. – Это Вы, грязная свинья без роду и племени, позорите своим существованием всю немецкую нацию. Позорите в глазах людей, за чей счет вы хорошо одеваетесь и вкусно едите. Вы позорите также и меня, поскольку находитесь у меня на службе… – Ольга вытащила из ридикюля пятисотрублевую купюру.

 – Госпожа Берг, это расчет, убирайтесь к чертовой матери в Петербург. А там можете жаловаться моему брату и мужу, пусть. Я еще напишу Государю, чтобы он выслал вас в столь любезную вам Германию без права возврата. В Дрезден, в Гамбург, в Копенгаген или Роттердам, все сгодится, а сейчас – вон! Кто-нибудь, выкиньте ее вещи из катера, пусть убирается на все четыре стороны!

Вспышка ярости прошла, взамен стремительно накатывала апатия.