В лучшие времена бордовый, а ныне бурый локомотив отчаянно не походил на те прекрасные модели, которые продавались в лавках игрушек. Кривобокие трубы, черные от копоти окна, название на боку едва угадывается из-за ржавчины. Неприятный и вызывающий горький привкус во рту одним своим видом, он напоминал прокуренного насквозь дедушку, сваленного на постель любимого внука алкогольным обмороком.

Сразу за локомотивом и угольным тендером шла пара багажных кофр-вагонов с откидывающимися на петлях боковыми стенками и складными крышами-гармошками.

Разгрузка багажа уже началась: крыши были сложены, а стенки откинуты, открывая взору чемоданы и футляры, сумки и свертки, коробки и мешки. Рядом, на перроне, стояли два багажных перегружателя с дюжиной многосуставчатых механических конечностей, оканчивающихся кистями рук в белых перчатках. Вот только почему-то руки эти были опущены, кожаные кресла механиков пустовали, а крепежные ремни сиротливо висели.

То, что перегружатели никто не обслуживал, вновь пробудило у доктора затихшее было по дороге нехорошее предчувствие.

Платформа «Корябб» меж тем, казалось, жила своей привычной жизнью. Тут и там сновали автоматоны-носильщики, толкая перед собой багажные тележки. Пассажиры покидали вагоны с угрюмыми, недовольными лицами – еще бы: кто будет рад тому, что он сходит в Габене. Все как обычно… Ничего странного не…

– Разрешите, сэр! – раздалось за спиной, и доктор, вздрогнув, повернул голову. Мимо промчались два станционных служащих во главе со старшим перронщиком.

Доктор Доу не любил спешку и считал, что куда бы то ни было спешат люди, которые не умеют распределять свое время, засиживаются до последней минуты, а потом стараются нагнать то, что от них давно ускользнуло. И лишь официальным лицам при исполнении он мог сделать небольшую поблажку.

Но сейчас именно вид этих самых лиц – взволнованных и хмурых – подтвердил его опасения: «Что-то случилось…»

Ускорив шаг, Натаниэль Доу двинулся следом. С виду он был предельно спокоен, но с каждым оставленным позади вагоном дурное предчувствие в нем крепло все сильнее.

Еще издали доктор увидел столпотворение. Люди сгрудились у вагона «№ 9, второй класс». Натаниэль Доу похолодел: именно этот вагон ему и был нужен.

И пассажиры, и служащие вокзала стояли по пояс в клубах пара и заглядывали в занавешенные иллюминаторы. Люди в толпе шумели и толкались, топтались друг у друга по обуви и тянули шеи.

Доктор Доу ненавидел зевак. И тех, кто просто зевает, и тех, кто праздно толпится – для него они все были недоумками и бездельниками. Сам он никогда не зевал и не бездельничал. К тому же, по его мнению, чаще всего вместе людей собирало то, что явно не стоило того, чтобы глазеть на это даже поодиночке.