Я боялась, что она одним едким замечанием уничтожит мои полстраницы. Но еще больше я боялась, что это замечание засядет у меня в голове, внесет сумятицу в мои мысли, и я испорчу свои полстраницы. Наконец я сдалась и побежала ее искать. Она была дома у родителей. Я рассказала ей о предложении Нино и отдала тетрадь.

Она взяла ее нехотя и как будто через силу.

– Ее подпишут твоим именем? – повторила она вопрос Альфонсо.

Я кивнула.

– Так и напишут: «Элена Греко»?

– Да.

Она вернула мне тетрадь:

– Я не смогу сказать, хорошо это или нет.

– Ну пожалуйста…

– Нет, не смогу.

Но я стояла на своем. Даже сказала, покривив душой, что не отдам статью Нино, если она ей не понравится. Или если она откажется ее читать.

В конце концов она сдалась. Мне показалось, что она вся сжалась, будто ее придавило чем-то тяжелым. Впечатление было такое, словно она с болью выдирала из собственного нутра прежнюю Лилу, ту, что читала, писала, рисовала и строила грандиозные планы – легко и естественно, едва ли не интуитивно.

– Можно я кое-что зачеркну?

– Давай.

Она вычеркнула некоторые слова и одну фразу целиком.

– Можно кое-что переставлю?

– Можно.

Она обвела одно предложение и волнистой линией перенесла его в начало заметки.

– Хочешь, перепишу на другой листок?

– Да я сама перепишу.

– Нет, дай я перепишу.

Она переписала. Возвращая мне тетрадь, она сказала:

– Ты молодец! Неудивительно, что тебе ставят одни десятки.

В ее словах не было иронии, она говорила вполне искренне. Но потом неожиданно резко добавила:

– Больше никогда не показывай мне, что пишешь. Я ничего не буду читать.

– Почему?

Она задумалась.

– Потому что это больно. – Она ткнула себя пальцем в центр лба и рассмеялась.

54Я вернулась домой счастливая. Заперлась в туалете, чтобы не мешать домашним, прозанималась до трех часов ночи и только потом отправилась спать. Встала в половине седьмого, чтобы успеть переписать текст. Я перечитала страницу, исписанную круглым Лилиным почерком, не изменившимся со времен начальной школы, – в отличие от моего, который стал мельче и прямее. Текст остался моим, только обрел ясность и живость тона. Вычеркивания, перестановки и небольшие добавления, а также ее почерк подарили мне странное ощущение: как будто я сама себя обогнала и бежала шагов на сто впереди себя – бежала легко, полная осознанием своей гармонии с миром, о чем еще вчера и не мечтала.

Я решила не переписывать текст и отнесла его Нино как был, чтобы в моих словах сохранился след присутствия Лилы. Он прочитал его, часто хлопая длинными ресницами, и неожиданно грустно сказал:

– Галиани права.

– В чем?

– Ты пишешь лучше меня.