— Роф вскочил на ноги и посмотрел вниз. — Позволь ей исцелить тебя! Ты выжила из своего чертова ума! Ты не можешь вот так взять и умереть…

— Еще как… могу. — Пэйн закрыла глаза, волна переутомления прокатилась по ее телу.

— Сделайте что-нибудь! — Очевидно, теперь король орал на Деву-Летописецу."

"«Жаль, что она чувствовала себя, словно в аду, — подумала Пэйн. — В противном случае, она наверняка насладилась бы этой заключительной декларацией независимости». Воистину, хоть она и пришла к ней на крыльях смерти, но Пэйн это сделала. Она сумела противостоять своей матери.

Голос Девы-Летописецы был едва громче дыхания.

— Она отрицает мою помощь. Она блокирует меня.

Конечно, Пэйн так и делала. Ее гнев, направленный на мать был такой силы, что не трудно было поверить, что он служил барьером для любой магии Девы-Летописецы. Наконец её дражайшая мамэн была бессильна диктовать ей свою волю! Произошедшая трагедия, воспринималась Пэйн как благословение.

— Ты всемогущая! — Голос короля был грубым и обвиняющим… хотя за его неистовостью ощущалось некоторое замешательство. Но опять же, он был достойным мужчиной, который, без сомнения, винил себя за случившееся.

Последовало молчание, а затем слабый ответ:

— Я не могу подступиться как к ее телу… так и сердцу.

Воистину, если сама Дева-Летописеца, наконец, признала, что это было выше ее сил… Пэйн могла умереть с миром.

— Пэйн! Пэйн, очнись!

Она приподняла веки. Роф был в нескольких дюймах от ее лица.

— Если я смогу спасти тебя, ты позволишь мне сделать это?

Она никак не могла понять, почему была так важна для него.

— Оставь меня…

— Если это будет в моих силах, ты позволишь мне?

— Это не в твоих силах.

— Ответь на этот чертов вопрос!

Он был таким хорошим мужчиной, и факт того, что ее смерть останется на его совести, был очень печальным.

— Прости… за это. Роф. Прости. Это не твоя вина.

Роф повернулся к Деве-Летописеце.

— Позвольте мне спасти ее. Прошу!

Словно по велению ее воли, капюшон Девы-Летописецы опустился, и прежде такая ослепительно сияющая ее форма сейчас была лишь тусклой тенью.

Лицо и голос выдавали, что эта прекрасная женщина испытывала невыносимые муки.

— Я не желаю такой участи для своей дочери.

— Эта куча дерьма ни к чему вас не приведет. Позвольте мне спасти ее.

Дева-Летописеца перевела взгляд на непроницаемое небо над головой, и слезы, упавшие из ее глаз на мраморный пол, были подобны сверкающим алмазам.

Пэйн успела подумать, что эта красота будет последней, что она видит в своей жизни, прежде чем ее веки стали настолько тяжелыми, что она уже не могла держать их открытыми.

— Да чтоб меня, — взревел Роф. — Позволь мне…

Ответ Девы-Летописецы донесся издалека.