Он отступил в сторону и снова потянул меня за собой. Мы вернулись в господские покои. Рэндольф остановился у одной из комнат.

– Здесь жила тетушка Адали.

Я ее помнила. Она приходилась тетей леди Летисии, матери Ричарда и Рэндольфа. Годы, казалось, высушили леди Адали, лицо превратилось печеное яблоко, руки покрылись вздутыми венами и старческими пятнами. Но глаза смотрели живо и остро, а шутки были, пожалуй, слишком солеными, хотя многие я не понимала.

– В последние годы она с трудом выходила из комнаты, но в любую погоду слуги помогали ей выбраться во двор и обойти его.

«Стоит только пожалеть себя, лечь – и смерть тут же найдет тебя», – говорила она. Смерть нашла ее на пороге спальни.

Он шагнул к другой двери.

– Здесь жила Мэй, моя нянька. Не знаю, сколько ей было лет, мне она казалась вечной. Когда она вырастила нас, родители оставили ее и разрешили жить в господском крыле.

Мэй я тоже помнила и не любила – она была ворчливой и всем недовольной. Рик только смеялся в ответ на ее ворчание и советовал не обращать внимания. «Мэй просто не хочет поверить, что мы выросли. Ведь тогда может оказаться, что она больше никому не нужна».

– Она нянчила и моего сына – пока ее не убили.

Рэндольф перетащил меня к следующей двери.

– Здесь была моя спальня. Наша с Бланш спальня. Я долго надеялся, что ей удалось спастись, скрыться. Но Ричард видел тело.

Я сглотнула застрявший в горле ком.

– Ричард был в замке?

– Был, – кивнул Рэндольф.

– Как ему удалось уцелеть?

– Узнаешь в свое время. Я не закончил.

Еще несколько шагов.

– Детская. Здесь жил мой сын и я надеялся, скоро появится и колыбель. Кайлу было три года.

– Кайл? – переспросила я.

Нет, не может быть! Таких совпадений не бывает!

– Да, – горько усмехнулся Рэндольф.

 – Так его звали.

А что, если горничная выдала чужого ребенка за своего, чтобы укрыть его? Сказать ли об этом? Нет, пожалуй, сейчас не стоит. Лорд решит, что я все придумала, услышав имя. Что пытаюсь ударить в ответ – ударить в самое больное. Пусть Акиль расскажет ему утром. Акилю он должен поверить.

Еще несколько дверей, Рэндольф называл имена. Кого-то я помнила, кого-то не успела узнать. В любом замке всегда было много народа, жили родичи – от близких до тех, с которыми и родство удавалось припомнить не сразу, но не бросать же вовсе; а также – доверенные слуги, к которым относились почти как к равным.

Я пыталась не слушать. Цеплялась за мысли о мальчишке, который сейчас, наверное, спал где-то в замке. Возможно, своем собственном замке. Не помогало. Потому что даже если наследнику удалось уцелеть – сколькие погибли? Взрослые. Дети. Пусть не дети знатных родов. Конюшата, поварята, пажи – кто их считал? Кто помнил? Кто помнил горничных, лакеев, конюхов? Да, чернь, но ведь люди же.