Всю жизнь… на всю жизнь забыться в его руках и под его губами…

Только когда коляска покатила по тенистой аллее из лип, ведущей к усадебному дому, и Андрей отстранился от нее и стал поправлять фату, чуть сбившуюся за время их поцелуев, Анна вдруг вспомнила, как уезжала еще пару часов назад отсюда. Точно так же склонялись над ней ветви лип, точно так же солнце играло редкими лучами в ее локонах и по светящемуся бликами газовому чехлу подвенечного платья. Только совсем иные чувства тревожили ее душу.

Анна вспомнила об этом и с тревогой взглянула на дом, а после на Андрея, который вмиг подметил смену ее настроения.

Она поняла, что он понял ее тревогу, распознал в глазах, как всегда угадывал ее настрой. И поняла, что более удобного момента для того, чтобы рассказать о том, что случилось в этих стенах, не будет. Не приведи Господь, кто-то приметил поляка в окрестностях, и сызнова все эти слухи и толки, теперь уже задевающие не только ее имя…

— Андрей, — Анна протянула руку и коснулась его ладони. Тот в ответ ласково пожал ее пальцы, лежащие на его руке. Ах, почему коляска так быстро едет? Разве ж успеть ей сказать то, что она желала бы сейчас открыть ему? — Андрей, я должна тебе сказать…

А стены дома все приближались и приближались.

Как и окно, из которого еще недавно смотрел ей в спину Лозинский, когда она уезжала отсюда в церковь. Смотрел долго — она так и чувствовала на себе этот взгляд, умоляющий обернуться, дать хотя бы крупицу надежды… Взгляд, камнем падающий в душу отголоском сожаления о том, что причинила ему боль, которую вполне могла понять, знакомая с той не понаслышке.

Но не обернулась.

Навсегда провожая его из своей жизни… отрекаясь от прошлого, отсекая его от себя.

И почему-то сейчас, когда коляска остановилась у подъезда усадебного дома, а на встречу барина с молодой женой на крыльцо высыпали дворовые, которые оставались в усадьбе, Анну вдруг настиг странный приступ паники и тревоги. «…Любую причину можно устранить… даже ту, что в сердце впилась…», снова эта замысловато высказанная угроза мелькнула в голове, и она не могла не взглянуть на окна своих покоев. Показалось ли ей, или кто-то действительно стоит за легкими занавесями, развевающимися на сквозняке?

И страх… липкий страх щупальцами стал обвивать душу, заставляя дыхание сбиться с привычного ритма, а сердце заколотиться как несколько мгновений назад в бешеном ритме, но только уже не от сладости, а от цепкого ужаса.

Того самого, который ощутила в тот миг, когда обернулась от зеркала на Лозинского, стоявшего в дверях, ведущих к ней в спальню…

Глава 52

Даже дар речи пропал на миг, когда Анна обернулась к Лозинскому, стоявшему на пороге.