Михаил Владимирович и Таня пытались как-то занять его, французским, латынью, Фенимором Купером, Артуром Конан Дойлом, Львом Толстым, но он презрительно поджимал губы и спрашивал:

– А зачем?

– Хотя бы для того, чтобы остаться самим собой. Я служу им потому, что иначе мы пропадем, умрем с голоду. А ты что делаешь? Спешишь превратиться в сознательного пролетария, для которого латынь и Толстой – вредные буржуазные излишества?

Эти разговоры выматывали Михаила Владимировича, но он не сдавался. Ему было страшно за сына больше, чем за дочь и за внука. В Андрюше появилось то, что когда-то было в Володе. Отчужденность.

Таня нашла неожиданное и жестокое средство. Она повела брата в анатомический театр медицинского факультета.

– Так, Андрюша, выглядит смерть. Это расстрелянные. Их много привозят. Вот алкогольное отравление. Вот морфинист. А эту женщину зарезали на улице, за кулек сахару. Умершие от тифа. Их больше всего. Жизнь невероятно хрупка, особенно теперь. Смотри, это может случиться с каждым из нас, в любой день, в любую минуту. Твое угрюмое безделье, депрессия, постоянные упреки – предательство.

Когда возвращались домой, он молчал и держал Таню за руку. Был ясный теплый октябрьский вечер, золотая осень. Таня повела брата через Никитские ворота, ей хотелось зайти в Большое Вознесение.

Служба уже закончилась, в храме было почти пусто. К Тане подошел старый дьякон, шепнул на ухо:

– Давно не приходишь. Тебя человек спрашивал.

– Кто? – прошептала Таня и схватила Андрюшу за плечо, чтобы не упасть, так сильно закружилась голова.

– Тихо, деточка моя, тихо, – сказал дьякон, – он еще тут, идем в трапезную.

Она с трудом узнала старого есаула. Он оброс белоснежной бородой. Под рваным пиджаком матросская тельняшка. Глаза молодо блестели из-под седых лохматых бровей. Таня обняла его и заплакала. Андрюша стоял рядом, переминался с ноги на ногу, смущенно шмыгал носом.

– Муж твой в Орле, скоро возьмем Тулу, а там уж и до Москвы рукой подать, – сказал есаул. – Вот тебе письмо.

Измятый листок был исписан мелко, по-русски.

– Погоди, потом прочитаешь, – сказал есаул, – мне уходить пора, скажи, что передать?

– Подождите, я напишу.

– Пиши, только быстро.

Дьякон дал четвертушку бумаги, тупой карандашный огрызок.

«Я люблю и жду тебя. Миша здоров, вырос. Пожалуйста, останься жив!»

Она не знала, что еще написать. Растерянно подняла глаза, посмотрела на брата. Рука с карандашом дрожала. Десятки слов звенели в голове, как пятаки в копилке, и казались бессмысленными, плоскими.

– Ты на отца очень похож, – сказал есаул Андрюше. – Если б не твой отец и не твоя сестрица, не было бы меня в живых. Так-то, брат. Береги их, будь им радостью и опорой.