За последним аккордом следовала долгая пауза, глубокая, странная тишина. Инесса бессильно роняла руки на колени, поворачивалась лицом к вождю, и взгляд ее был беззвучным продолжением музыки. Она смотрела на вождя с такой любовью и преданностью, он любовался ею так откровенно, что у бедняги Крупской багровели щеки, на лбу выступали капельки пота, а Мария Ильинична начинала тактично покашливать.

Трагическим апогеем вечера становились бесконечные полчаса, которые проводила товарищ Инесса наедине с вождем. Дверь в кабинет мягко закрывалась. Крупская преувеличенно громко топала по коридору мимо этой двери, сновала туда-сюда без всякой уважительной причины.

– Надя, уже поздно, тебе надо готовиться к завтрашней лекции, – раздраженно замечала Мария Ильинична.

– Боишься, стану подсматривать в замочную скважину? – зло огрызалась Крупская.

– Подсматривай на здоровье, только успей отойти, иначе получишь дверной ручкой по лбу.

Легкая склока двух пожилых некрасивых женщин всегда заканчивалась примирением. И обе они всегда очень тепло прощались с товарищем Инессой. После ее ухода в квартире витал едва уловимый аромат дорогих духов, но это только казалось, это было еще одной иллюзией.

Духами товарищ Инесса давно уж не пользовалась.

* * *Северное море, 2007

«Мне вовсе не холодно и не мокро. Я лежу в теплой постели в своей маленькой парижской квартирке. Горит огонь в камине. Только что я принял горячую ванну, выпил молока с медом, надел пижаму и шерстяные носки. Пожалуй, стоит обмотать шею шарфом. Тогда мне точно не угрожает никакая простуда. Я засну и проснусь совершенно здоровым.

Я живу высоко, в мансарде старого доходного дома, в Латинском квартале, неподалеку от Сорбонны.

Надо мной косой потолок, окно смотрит в небо.

Квартирка у меня удивительно уютная. Целых две комнаты. В ванной газовая колонка. Кухни нет, но в гостиной стоит электрическая плитка, на ней я варю себе кофе, кипячу молоко, иногда жарю яичницу.

Сплю я в кабинете, на диване. Каждый раз, когда я укладываюсь на него, он ворчит, скрипит, норовит ткнуть меня в бок пружиной. Ему не нравится, что я стелю свои плебейские простыни на изысканный темно-вишневый бархат его обивки. Пухлые валики возмущенно трясутся, когда на один я кладу подушку и голову, а на другой ноги.

Подозреваю, что дивану не так неприятен я, как постоянное близкое соседство дубового чудовища, письменного стола.

Стол конторский. Его списали по старости из какого-то казенного учреждения. Столешница заляпана чернилами, отшлифована сатиновыми нарукавниками мелких чиновников, из ящиков до сих пор пахнет клопами, казеиновым клеем, штемпельной краской. Я сам терпеть не могу этого унылого бюрократа. Только присутствие мадемуазель Ундервуд мирит меня с ним."

"Мадемуазель – ангел.