Дуня не понимала, зачем все бегут, ведь от тайги до британских морей Красная армия всех сильней и наверняка со дня на день разобьёт врага в пух и прах.

В конторах и предприятиях жгли документы, и летний ветер гонял по мостовой тучи серого пепла, как после извержения вулкана. То, что началась настоящая, страшная, не киношная война, Дуня поняла, когда начались бомбардировки и в городе стала слышна канонада боя. Улицы заполонили тысячи раненых бойцов. Их везли на грузовиках, они брели сами, спотыкаясь и падая, окровавленные, грязные, в изорванных гимнастёрках.

Дуня наливала полный чайник воды, брала кружку и выходила на улицу, чтобы дать напиться тому, кто попросит, больше она ничем не могла помочь Родине.

Мама свалилась с тяжёлой мигренью. В шёлковом халате с драконами она лежала на диване с влажной тряпкой на лбу и стонала. Домработница Маруся ушла вместе с красноармейцами. Квартиры соседей стремительно пустели. Бросив нажитое имущество, люди атаковали вокзалы и поезда. С отчаянным мяуканьем по подъезду метались осиротевшие кошки в поисках уехавших хозяев.

Бои постепенно перемещались с окраин в центр города.

Картина представлялась жуткая: дымились пожарища, на улицах лежали трупы защитников и горожан. Первой пала верхняя часть города, а окончательно немцы заполонили Смоленск к концу июля.

Когда в дверь забарабанили кулаками — электричество давно отключили, Дуня подумала, что пришли фашисты и их сейчас расстреляют, но в квартиру ворвался одноклассник Лёва Борисов, замызганный и похудевший. От быстрого бега у него сбивалось дыхание. Лёва попросил пить, жадно выдул два стакана подряд, а потом опасливо взглянул в глубину комнаты:

— Ты одна?

— С мамой.

Она сейчас болеет.

— Понятно. — Лёва горячо зашептал: — Жаль, что нам всего по пятнадцать лет. Я в армию хотел, но не взяли. Ну ничего, можно и тут фашистюгам вредить, как думаешь?

Дуня молча кивнула."

"Рубашка на груди Лёвы оттопыривалась. Он сунул руку за пазуху и вытащил оттуда сложенное полотнище красного знамени:

— Вот, в школе забрал. Нельзя врагу флаги оставлять. Возьми, спрячь куда-нибудь, а я побегу дальше, хочу оружие раздобыть. Пригодится.

Уже на следующий день по всему городу развесили объявления для населения о необходимости подчиняться приказам немецкой комендатуры.

За неисполнение — кара вплоть до расстрела. Следующий указ предписывал в недельный срок зарегистрироваться на бирже труда. Уклоняющиеся объявлялись саботажниками и карались по законам военного времени. Оплатой за труд служили одна рейхсмарка в день и двести граммов хлеба.

Нахохлившийся серый город стал напоминать калеку на последнем издыхании. Люди старались одеваться как можно скромнее и серыми тенями шмыгать по улицам, опуская глаза в землю.