Соседки, конечно, расспрашивали, что да как, сама понимаешь, мы, бабы, любопытные. Но Марина отмалчивалась, говорила: умер от тифа, и больше ничего. Но знаешь что? — Лоб тёти Ани прорезала напряжённая складка. — Уж не ведаю, говорить тебе или нет. Да ладно, поделюсь! Тогда тебе было года три, когда однажды ночью к нам в квартиру позвонил незнакомый мужик. Заросший бородой по уши, огромный, как глыба, сам в ватнике, морда зверская, махоркой разит за три версты, руки заскорузлые. Я ему сама дверь открывала, так он ни спасибо, ни пожалуйста. Спросил только:

— Вязникова Марина здесь живёт?

— Здесь.

"

"Я, помню, подумала, что его серый полушубок похож на волчью шкуру оборотня. Даже жутко стало, а ну как накинется да удавит, как котёнка.

Он на меня глазами зыркнул:

— Позови. Дело к ней есть, скажи — весточку привёз из дальних краёв, а от кого, она сама знает.

Марина как увидела его, побледнела пуще снега, но взяла себя в руки и вежливо так:

— Пройдёмте в кухню, а то у меня дочка спит.

У мужика аж глаза на лоб вылезли:

— Так у тебя дочка есть?

Я вижу, Марина вот-вот в обморок хлопнется, а я этого допустить не могу.

Ну и стала подслушивать из своей комнаты — Она легонько стукнула кулаком о ладонь. — Но они говорили быстро и неразборчиво. Услышала только, как твоя мама резко попросила:

— Оставьте нас в покое.

А дальше шептали совсем тихо, по-заговорщицки. Наутро Марина вышла вся заплаканная, сказала — голова болит, а весточка, мол, от дальнего родственника с Колымы. Больше я никогда того мужика не видала, и к Марине на моей памяти никто не приходил. — Тётя Аня замолчала и опустила голову. — Как бы то ни было, война все наши тайны похоронила вместе с людьми.

Теперь ничего доподлинно не узнаешь, да и надо ли? Раз твоя мама тебе ничего не рассказывала, значит, не хотела. Ты уж её уважь, не тереби прошлое.

Легко сказать — не тереби! Впрочем, интерес к таинственному мужику быстро испарился, на фоне насущных проблем с жильём. Хотя я устала и измучилась за дорогу, но новости, свалившиеся на мои плечи, мешали уснуть, прокручивая в мыслях каменные жернова новых проблем. Невыспавшаяся и злая, я вскочила в шесть чесов утра, полная решимости вытребовать себе ордер на комнату, даже если придётся пристрелить управдома.

Перед выходом из дома я споткнулась о коврик у двери и вспомнила, как перед самой войной мама принесла его с работы и улыбнулась:

— Представляете, у нас на работе отмечали юбилей школы, и лучших учителей премировали резиновыми ковриками! Ковриками!

От смеха на мамины глаза набежали лёгкие морщинки, но всё равно она была молодой и красивой. Коврик мы постелили для всех жильцов, вытирать ноги. Мамочка моя дорогая, как же тебя не хватает!..

1918 год

Марина

Зима восемнадцатого года выдалась лютой.