Судя по помпезной табличке у входа, помимо Уголовной палаты, в этом же здании размещались Гражданская палата, Губернское правление и ряд других присутствий. Это тотчас навело меня на мысль, что найти какого-то секретаря в лабиринте коридоров и кабинетов будет непросто.

Огромное казенное здание подавляло своими размерами и безликостью. Внутри, в длинных, гулких коридорах, толпились просители, сновали чиновники в вицмундирах, пахло сургучом, пылью и какой-то застарелой безнадежностью. Найти каморку секретаря Уголовной палаты оказалось непросто. Но после долгих мытарств и двух серебряных полтинников, отданных словоохотливому сторожу, я все же оказался у нужной двери.

Михаил Иванович Доброхотов был уже пожилым, седовласым чиновником с усталым, но интеллигентным лицом, высоким лбом и добрыми, проницательными глазами. Он сидел за столом, заваленным кипами дел, и что-то быстро писал гусиным пером.

В первую секунду я даже залюбовался, как ловко у него это выходит: я уже по собственному опыту знал, что писать гусиным пером — та еще пытка.

Доброхотов поднял на меня глаза.

— Чего изволите, сударь?

Я представился коммерсантом Тарановским и, не теряя времени, изложил ему суть дела Левицких. Я говорил с жаром, не скрывая своего возмущения, рассказывал и о французах, и о дуэли, и о подложных документах Мезенцева.

Доброхотов слушал меня внимательно, не перебивая, лишь изредка кивая. Когда я закончил, он долго молчал, глядя в окно.

— Да, сударь, — сказал он наконец, тяжело вздохнув. — Истории такого рода мне очень хорошо знакомы. И я с вами совершенно согласен. Дело это нечистое. Я, конечно, не видел те бумаги, но можно заподозрить подлог!

— Так почему же суд принимает их во внимание⁈ — воскликнул я.

— Потому что, господин Тарановский, у господина Мезенцева, а вернее, у тех, кто за ним стоит, есть деньги и влияние, — горько усмехнулся Доброхотов. — А у Левицких нет ни того, ни другого. Таков, увы, наш мир!

— Но вы! Вы же можете помочь! — с надеждой сказал я. — Вы видите несправедливость!"

"— Вижу, — кивнул он. — И сочувствую этим несчастным детям всей душой. Но я государственный чиновник. Секретарь палаты. И не могу открыто вмешиваться в ход дела, выступать на чьей-либо стороне.

Это против правил. Меня тут же обвинят в пристрастии и отстранят от дел. Кроме того, я в Москве, а дело во Владимире. Так что при всем моем сочувствии…

И Доброхотов виновато развел руками в черных полотняных нарукавниках.

Черт. Неужели и здесь тупик?

— Однако, сударь, — продолжил Доброхотов, и в глазах его мелькнул огонек, — хоть я не могу помочь вам официально, но способен дать добрый совет. Вам нужен не просто стряпчий.