К первому полтиннику, данному половому, я прибавил второй, и через четверть часа нужный субъект уже сам нарисовался передо мной. Это оказался пожилой, сутулый мужичок с хитрыми, выцветшими глазками и рыжими, прокуренными усами. Я отвел его в сторону, сунул в руку три рубля серебром — огромные по его меркам деньги — и изложил свою просьбу.

— Агафья… Соловьева, значит? — Прохор почесал в затылке. — Помню-помню, была такая. Бой-баба, острая на язык. Ее здесь оставили по беременности. Токмо, господин хороший, давно я ее не видел, правду сказать. Завтра поспрошаю у своих, может, кто и помнит чего…

На следующий день Прохор нашел меня в том же трактире.

Он был хмур, и я сразу понял — новости он принес плохие.

— Ну что, барин, узнал я про твою Агафью, — сказал он, присаживаясь за мой столик и не глядя в глаза. — Померла она. Как есть померла. Давно уже, в родах. Тяжелые были роды, говорят, мучилась долго. Да и здоровье-то у нее, у каторжанки, какое… Вот и не выдюжила.

— А ребенок? — хрипло спросил я. — Ребенок жив?

— Мальчонка. Крепкий родился, говорят. Ваней окрестили, — кивнул Прохор.

У меня перехватило дыхание.

Сын. Иван.

— Где он? — спросил я, чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Там же, в замке. В женском отделении. Его на попечение взяли другие арестантки, у которых свои дети есть. Там, знаешь, вроде как обчество у них. Всех сирот миром кормят, кто чем может. А по закону выходит, что как полтора года дитю стукнет, так его оттуда заберут. Еще два месяца, значитца, ему осталось.

— Куда заберут?

— А куда ж еще, — вздохнул Прохор. — В дом призрения. В сиротский приют, значит.

В приют. Эти слова прозвучали для меня как приговор.

Я знал, что такое казенные детские дома даже в более гуманные времена. А здесь, в середине XIX века, в сибирской глуши…

— Что это за дом призрения? — спросил я, хотя уже догадывался, какой будет ответ.

— Да дыра, барин, дыра страшная, — отмахнулся Прохор. — Переполненный, народу — тьма. Кормят баландой пустой, дети мрут как мухи, от болезней да от холода. А те, кто выживет, — участь у них одна. Мальцов оттуда забирают в кантонисты. В солдаты, значит. На двадцать пять лет."

"Кантонисты. Не первый год обретаясь в этом суровом краю, я уже слышал об этом.

Дети солдат, преступников, сироты, которых с малолетства отдавали в военные училища, где из них делали пушечное мясо для армии. Бесправные, забитые существа, чья жизнь не стоила ни копейки.

Я представил своего сына, маленького, беззащитного, в этом аду. И во мне все перевернулось. Нет. Ну нахрен. Я отслужил отечеству за себя и за всех потомков до третьего колена.

Этому не бывать.

— Я заберу его, — сказал я твердо, скорее себе, чем Прохору.

Тот удивленно посмотрел на меня.