Искрящийся алмазный снег, слепящий глаза так, что приходилось щуриться. Воздух был таким чистым и морозным, что, казалось, его можно резать ножом и складывать в карман."

"Иногда мы обгоняли огромные, тянувшиеся на версты «чайные поезда» — бесконечные вереницы из сотен дровней и розвальней, груженых тюками с чаем. Лохматые, низкорослые сибирские лошадки, выдыхая клубы пара, похожие на маленькие облачка, с трудом тащили тяжелый груз. Угрюмые, обмороженные возчики в овчинных тулупах, похожие на медведей, шли рядом, понукая лошадей и переругиваясь хриплыми, простуженными голосами.

Этот древний, тысячелетний путь все еще жил, дышал, скрипел полозьями по снегу. Каждый раз после этого начиналась ругань и склоки: мы требовали от ломовых извозчиков пропустить нас вперед, съехав в придорожный снег, а те не желали уступать. Тут Рекунов с его умением общаться с этой публикой нас здорово выручал:

— А ну, разойдись, канальи! Приказчик Аглаи Степановны Верещагиной едут! — грозно орал он, и ямщики, услышав громкую фамилию, тотчас покорно освобождали нам путь.

А потом был Байкал.

Мы подъехали к нему на закате.

Байкал, как и всегда, поражал, что летом, что зимой. Огромное, бескрайнее ледяное поле, уходившее за горизонт. Лед, прозрачный, как слеза, был иссиня-черного, почти фиолетового цвета. Сквозь его многометровую толщу, как сквозь стекло, можно было разглядеть замершие в причудливых позах водоросли, камни на дне, даже силуэты каких-то рыб. Солнце, огромное, багровое, садилось за заснеженные сопки на том берегу, и его лучи, преломляясь во льду, зажигали в его глубине какие-то фантастические, неземные огни: рубиновые, изумрудные, сапфировые.

— Святое море… — благоговейно прошептал наш ямщик, снимая шапку и крестясь. Разумеется, на ночь глядя мы не полезли на лед. Заночевав на берегу, с утра пораньше мы тронулись в путь.

Переезжать Байкал зимой было целым ритуалом. На берегу, в селении Лиственичное, сдавались в аренду специальные «ледовые» сани, легкие и широкие, чтобы не провалиться в трещину. Наш ямщик, крякнув, выпряг тройку и перепряг ее в эти сани.

— Ну, с Богом! — сказал он, и мы выехали на лед.

Ощущение было непередаваемое. Казалось, мы не едем, а летим над бездной.

Под полозьями с хрустальным звоном трескался тонкий слой снега, обнажая темную, бездонную глубину. Лошади шли осторожно, фыркая и кося испуганными глазами. Ямщик то и дело останавливался, стучал по льду специальной пешней, проверяя его толщину, объезжал огромные, в несколько метров высотой, торосы — нагромождения ледяных глыб, похожих на развалины сказочного замка.

На середине Байкала мы остановились, чтобы покормить лошадей. Вокруг стояла такая тишина, что было слышно, как звенит в ушах.