Немецкая овчарка, немецкие солдаты, лающая немецкая речь. Её тошнило от всего немецкого.

Около Евангелия — единственной книги, которая была в доме, овчарка остановилась, поднимая шерсть на загривке.

Катин недоумённый взгляд метнулся на деда, тот шевельнул бровями: всё в порядке. Проводник засунул за голенище плётку и взял Евангелие, тряханув, как делают, когда ищут вложенную бумагу. Страницы веером взметнулись над столом. Проводник с досадой отбросил книгу к печке и обратился к фельдфебелю:

— Пусто, господин Мольтке.

Тот засунул руки в карманы шинели.

— Ищите дальше. Бумага может быть где угодно. Этот Иван был среди тех, кто мог её взять.

И тут до Кати дошло, что немцы ищут документ, который она успела передать связной в Гатчине. Дед принёс его в голенище сапога.

Залитые кровью сапоги она сожгла в бане. Как знала. Потом бумага лежала в корзинке с яйцами. Корзина у связной. А до корзины?

С пронзительной ясностью Катя вспомнила проверку в Гатчине и документ, краешком выпиравший из чулка. Она закусила губу. Чулки! Боже мой! От страшной догадки её взгляд вспыхнул, застыл и снова ожил, зацепившись за верёвочку над печкой на которой подсыхали два выстиранных чулочка с заштопанными пятками.

Забегавшись с делами, она совершенно забыла, что перед сном простирала всякие мелочи.

Около корзинки с сушёной рыбой собака коротко тявкнула, и Катя увидела, как один из немцев с довольным возгласом тут же запустил туда руку.

— О, рыба!

Дед говорил, что солдатам ловить рыбу не дозволяется, это была привилегия офицерского состава. Пересыпая рыбу в холщовый мешок, немец так бурно радовался, что Катя мысленно пожелала ему подавиться.

Вслед за рыбой в мешок последовали связка лука и дедовы новенькие шерстяные носки. Бутыль самогона взял лично фельдфебель.

— Всё берите, — сказал по-немецки дед.

Фельдфебель даже не оглянулся.

Когда Катя закрывала за немцами дверь, её била мелкая дрожь, словно выкупалась в блокадной проруби. И под ногами она чувствовала ледяную корку, готовую расколоться на мелкие кусочки."

"— Скоро они снова придут. — Пошатываясь от слабости, дед откинулся на подушки.

Катя обиделась:

— Конечно, смогу. Разве не помнишь, как я её на место ставила?

— Помню, внученька, помню. Это я так, для проформы спросил, по своей мужицкой обязанности. — Дедово лицо было бледным, с испариной на лбу. Пересилив себя, он сел: — Иди, связывайся с Центром и доложи обстановку. Радируй, что документ отдан по назначению. Ждём указаний. Следующего раза у нас может и не быть.

В эфир Катя вышла в запасное время ближе к трём часам утра.