Не догадаешься, что голодно людям, что кое у кого уже и зубы шатаются!

– Вот это я понимаю, – одобрительно проворчал Эгиль. – У нас тоже бывает такой неурожай, что ячменя не хватает даже на пиво. Но уж когда Йоль, ни один гость не должен уйти голодным и трезвым. А иначе и дела не стоило затевать!..

Искры Твердятича при них уже не было. Ушёл к собратьям своим, отрокам, чтобы на пиру служить прославленным гридням, могучим боярам и знатным гостям – среди прочих Харальду, другу своему, и Твердиславу, родному батюшке. Годков десять назад Пенёк радовался бы и гордился, глядя на сына.

А ныне ровесники Искрины многие сами уже были кметями, случись большое немирье – городскую рать в бой станут водить. А Искра? И ведь справный вроде бы парень, вот что обидно-то…"

"В разгар пира, когда приблизилась к перелому самая тёмная ночь года, раскрылись двери и двое отроков, перешагнув высокий порог, внесли большое, как щит, деревянное блюдо с горячей, дышащей перепечей. Перед молодым князем быстренько расчистили стол, и блюдо бережно опустилось на льняную браную скатерть. Колышащаяся гора печенья, пряников и сладких пирожков была, ничего не скажешь, внушительной.

Вот уж правду молвил старый датчанин: потом – хоть зубы на полку, а на священном пиру, где ложки на стол кладут чашечками вверх и рядом с людьми незримо присутствуют Боги, должно быть изобилие. Иначе весь год не видеть добра!..

Князь Вадим, как от пращуров заповедано, укрылся за блюдом и оттуда громко спросил:

– Видно ли, братие и дружино?..

– Где ты, княже? – первым спросил Твердислав.

– Где ты, княже?.. Не видать!.. – отозвались с разных сторон.

– Вот и в следующий раз чтобы не видать было… – распрямился во весь свой немалый рост молодой князь.

– Господине! – поднял медовый ковш боярин Твердята. – Дозволь слово молвить.

– Молви, боярин, – кивнул кудрявой головой Вадим. – По глазам вижу, совет хочешь дать. А и бездельного совета ты мне до сих пор ещё не давал…

Твердята встал, держа в руках ковш.

– Батюшка светлый князь, – сказал он Вадиму. Тот по летам своим годился ему в сыновья, но что с того? Князь своим людям отец, они ему дети… – И вы, братие, Вадимовичи! Думал я нелёгкую думу, с вами хочу перемолвиться…

Иные за длинными столами досадливо сморщились.

И старые бояре на почётных лавках, и молодые гридни, рассаженные по скамьям. Про что могла быть у Пенька нелёгкая дума? Про голодуху, про зверя и птицу, удравших далеко в лес, про хвори и злые знамения, сулящие беды ещё круче теперешних… Тот же разговор, с которым уже подходили к боярину ближние друзья. Твердята сурово их обрывал, но чувствовалось – потому и обрывал, что самого грызло похожее. А сегодня, видать, своими устами решил высказать князю всё, что другим воспрещал. Зачем, ради чего? В праздник-то?..