Княжьи, смотревшие сверху, от крепости, подтвердили, что он даже выбрался на сушу, чтобы Крапива не начала утверждать, будто он повернул раньше.

Назад Харальд плыл так же легко, как и туда. Для него это было не расстояние. Снова поравнявшись с Крапивой, уже понявшей своё поражение, но по-прежнему упрямо загребавшей руками, он внезапно нырнул и схватил её за ногу под водой. Он сразу выпустил её и не стал увлекать вниз, но девке хватило: закричала, забилась, стала бестолково барахтаться. А потом – повернула назад, к своему берегу. Так что в итоге Харальд не очень её обогнал.

Когда Крапива поднялась из воды, плача злыми слезами от неудачи и пережитого испуга, Харальд сидел на щите, утверждённом на плечах троих могучих датчан, и Кишене уже не надо было ни о чём объявлять. Сын конунга обернулся, взглянул на девушку и сполна отплатил ей за обидные слова: указал пальцем и засмеялся.

И стало как-то особенно заметно, что мокрая рубаха облепила её тело, туго обтянув бёдра и грудь, бесстыдно выставив напоказ всё, что обычно утаивается от жадных мужских глаз. Люди, от взрослых до несмы́сленной ребятни, стали смеяться, отпускать шуточки:

– А раки тебе там не забрались, красавица?

Крапива залилась отчаянной краской и сперва даже села обратно в воду, но потом выскочила из неё, как из кипятка, и жалко бросилась к Сувору:

– Батюшко…

Сувор приветил неудачницу оплеухой:

– Пошла, бестолочь!.. Получила по носу, да и поделом! Сама напросилась!..

Эгиль берсерк сказал Харальду, сидевшему на щите:

– Бывают большие дела, но и сегодняшнее стоит, чтобы его запомнили. Я стану звать тебя Харальдом Занозой: бывает ведь, что немалые люди получают прозвища по пустякам.

– Я принимаю от тебя имя, – ответил сын конунга. – А ты прими от меня вот этот отдарок!

И расстегнул на правом запястье толстый серебряный обруч с поперечным рисунком в виде глубоко выбитых змеек. Эгиль взял, и он пришёлся как раз впору: запястья у сына Лодброка были не узенькие.

– Я своим ватажникам поторопиться велю, – сказал Кишеня боярину Твердиславу. – Завтра утром, Волос-богатый даст, и поплывём…

Пенёк, которому некое непонятное чувство не давало в полной мере ликовать о победе, благодарно кивнул:

– Убраться бы отсюда скорее… Не к добру это, когда наземь кровь проливается…"

"То ли впрямь из-за пролитой крови, то ли оттого, что снова пошёл дождь, то ли ещё почему, – а только назавтра, когда датчане и ладожские словене спустили на воду лодьи, всем было не по себе. У Харальда разболелась нога; его лихорадило, и Эгиля одолевали беспокойные мысли. Твердята оглядывался на вчерашний день и с сожалением вспоминал сказанное и сделанное.