Ноги его в Ладоге больше не будет, и всё тут!

Ещё стояла у Пенька хорошая изба внутри крепости, близ дружинной хоромины. В Роскильде, а того пуще в море неласковом как уж мечтал о родных стенах, о половицах скрипучих, и чтобы войти, поклониться Божьему углу да честной государыне печи… дома себя наконец-то почувствовать… И того не досталось. Не пошёл: рвать, так уж сразу. Да и зачем идти в мёртвые стены? Искра, сын, позаботился – собрал отцово добро, заманил Домового в стоптанный лапоть, с собой на новое место увёз… Знал батюшкин нрав.

Обе лодьи, на которых ходили за море, были Рюриковы. Забрали их, и остался Твердята на берегу при тех же шатрах, в коих ночевали дорогою. И при датском корабле, вытащенном на берег.

Харальд с Эгилем и знатнейшими воинами побывал в крепости на пиру и там разговаривал с князем. От имени Рагнара конунга подносил ему дары и вежливо принимал Хрёрековы отдарки.

– Станут говорить про тебя – вот первый датский вождь, пивший пиво у вендского сокола, – тихо сказал ему Эгиль.

Харальд поднёс к губам рог и ответил, заботясь, чтобы не услышал никто посторонний:

– Не так скор был он с нами мириться, пока жил в своём городе. Вот и сидит теперь в Гардарики.

Гридница, где происходил пир, удивляла датчан. В стенах были устроены обширные окна, сквозь которые беспрепятственно задувал ветер. Харальд присмотрелся к резным деревянным столбикам, разделявшим окна, и они показались ему старинными и очень красивыми. Всё же он спросил одного из ладожских витязей:

– Не холодно ли в этом покое, когда снаружи идёт снег? Я слышал, в вашей стране всю зиму морозы, словно в Иотунхейме!

Словенин ответил:

– Зимой мы закрываем окна резными щитами, а сами одеваемся в тёплые шубы. Но если мороз нас и щиплет, так это и хорошо. Старым боярам подрёмывать не даёт, когда князь думу думать велит.

– Это кто подрёмывал? – громко спросил Сувор Щетина. – Я, что ли?"

"Из второго человека в посольстве он неожиданно стал первым. Сам держал речь перед князем, сам рассказывал, как за морем честь Рюрикову сберегал. У Твердислава, наверное, получилось бы краше, да где он, Твердислав? В шатре на речном берегу. И не для него, а для Сувора снимает князь со своего плеча вышитую золотой нитью луду, благодаря за верную службу. А на берегу вовсю льёт дождь, и стучит по кожаному крову шатра, и затекает вовнутрь, подмачивая меховую постель…

Харальд поначалу всё следил глазами за Сувором, думая увидеть подле него дочь. Однако так и не нашёл её среди девушек, подносивших пиво гостям. Он даже хотел спросить ярла, отчего тот прячет любимицу, но не спросил. Незачем.

Хрёрек конунг звал датчан поселиться в крепости, подле своих кметей. Харальд сердечно поблагодарил, но в ответ сказал так:

– Мой отец замирялся с двоими великими предводителями.