Словенская речь казалась ему очень трудной, но не пристало сыну Лодброка смущаться и отступать, и он малопомалу её постигал.

– Вот, вот, – обрадовался Эгиль. – У того, который хотел забрать у Щетины меч, но не совладал.

– То-то и оно, – проговорил Харальд задумчиво. – Глаза у него и впрямь волчьи, а меч отнять не сумел.

Известие о разладе между гардскими конунгами ошеломило его не меньше, чем прочих посольских, а может, даже и больше. Твердислав или хотя бы тот же Сувор по крайней мере подспудно ожидали подобного. Харальд, полтора месяца назад ни сном ни духом не ведавший о припасённом для него судьбой путешествии, Ладогу себе представлял гораздо более смутно, чем, к примеру, Эофорвик в стране англов, где уже не первый год сидел правителем его старший брат Ивар. И, отправляясь в Гардарики, совсем не собирался начинать с важных решений. Ему никогда ещё не приходилось повелевать воинами и делать выбор, от которого столь многое зависело. Отец отправил его сюда возглавить датчан, которых по условиям замирения обещали отпустить на свободу. С этим он был готов справиться и верил – случись какая незадача, Эгиль даст ему разумный совет. В том, что касалось воинов и сражений, Эгиль знал всё. Но от кого ждать подмоги, когда приходится сравнивать конунгов и предугадывать, за кем останется власть?..

«Вот так, – сказал он себе, – и становятся из мальчишек вождями. Ты должен был знать, что Рагнар конунг уже немолод и не пойдёт завоёвывать для тебя страну, как для Бьёрна, Сигурда, Хальвдана и других братьев. Младшему сыну всегда приходится самому прокладывать себе путь…»

Вслух же он сказал Эгилю берсерку:

– Если придётся выбирать, я поступлю так, чтобы отец был мною доволен.

Когда остановились на ночлег и стали готовить ужин, Харальд подошёл к боярину Твердиславу:

– Как я посмотрю, твои люди сидят у одних костров, а люди Сувора ярла – у других. И я ещё дома заметил, что вы с ним друг друга не особенно жалуете. Это оттого, что он служит своему конунгу, а ты – своему?

Харальд часто приходил к Пеньку на корабль и разговаривал с ним. Боярин сперва видел в этом лишь честь для своего князя. И то правда, с кем беседовать знатному заложнику, набираясь ума, если не со старшим в посольстве?.. Потом понял – мальчишка стал нравиться ему. Даже чем-то напомнил оставшегося в Ладоге сына. Где теперь был сыночек?.. Сидел дома, батюшку ждал? Или с князем Вадимом утёк?.. Вольгастовы варяги, быть может, знали про это, но он спрашивать их не стал.

И Твердята, лелея сидевшую в сердце занозу, открыл молодому датчанину то, что нипочём не поведал бы человеку вовсе стороннему.

– Мне Сувора, – нахмурился он, – с молодых лет любить не за что. Помнишь, свистом я разговаривал? А где выучился, сказать? У мерян, лесного народа, науку перенял.