Харальд повернулся к ней:

– Дома у меня была сестра, её звали Гуннхильд. Норны замкнули её глаза, чтобы она зорче видела сердцем. Торгейр мне рассказал, что она умерла, и это была большая потеря. Но теперь кажется мне, будто могу я привезти в Роскильде другую провидицу, и не меньше её дивная сила. Поедешь ли ты со мной, чтобы носить моё кольцо и ждать меня из походов?"

"Страхиня отвернулся от них, обмотанное повязкой лицо сделалось совсем деревянным. Он опустил ресницы, давая отдых глазам, и стал ждать ответа ведуньи.

Куделька прижалась к плечу Харальда, захлёбываясь слезами:

– Я не провидица, любый… Я не умею видеть будущее так ясно, как зрит его моя наставница или твоя сестра Гуннхильд… Я только чувствую, как оно надвигается на нас, и мне страшно… Уезжай к отцу, любый, не оставайся с нами на смерть…

– На какую смерть? – изумился датчанин. – Почему на смерть?..

– А ты думаешь, что с нами будет, если у них с Вадимом миром дело решится? – медленно проговорил Болдырь. – Выболтаем вдруг, что никому не потребно…

– А кмети? – похолодела Крапива. – Кмети-то княжьи… Лодья целая видела…

– То кмети, – сказал Болдырь. – А то мы.

– Я бы за этой правдой ещё раз пошёл, – прошептал Искра.

Харальд обнял плачущую Кудельку и неожиданно увидел перед собой море. Бескрайнее море, величественно вздымающее увенчанные гребнями волны. Облака над ним, летящие неведомо куда и откуда… Солнце, гаснущее в пучине…

Парус из пророчества Гуннхильд, наконец-то явившийся вдалеке…

Он сказал:

– Не по праву будут меня называть сыном конунга, если я не смогу защитить тех, кто в этом нуждается. Ты примешь моё приглашение, ярл?

Старый воин посмотрел на него и грустно, ласково улыбнулся. Харальд успел понять эту улыбку и то, что Сувор ответит отказом: ему ли, столько лет служившему своему князю, теперь от него уходить, словно он был в чём виноват?.. И Крапива, гордая и отчаянная, не бросит отца, а за ней ещё Искра, не только по слову Твердяты принявший узы жениховства… Искра, которого он, Харальд, называл побратимом…

Что же до Страхини…

В это время снаружи раздались голоса, по палубе прошуршали шаги, откинулся колеблемый ветром полог, и в шатёр вошёл князь.

Восемь человек смотрели на ладожского государя, и у каждого в ушах ещё звучали слова, только что произносившиеся под этим кожаным кровом. Они ожидали, что Рюрик вот сейчас заговорит с ними о том же. О рати с князем Вадимом и о том, как её избежать… Однако ошиблись. Князь сел рядом с Сувором и начал рассказывать ему, что тела отроков, найденные на корабле, наконец-то должным образом приготовлены к погребению и ждут только костра:

– Датский княжич даёт свою лодью, чтобы твои кмети и его витязь Эгиль приняли равную честь.