Там же нашел рубанок для шкуры – хандавун и чучун – кожемялку вместе с чаном – молотком из рога изюбря. Положив все это на видное место, он вернулся домой, чтобы выпить в дорогу кружку крепкого чая.

…Ну вот теперь, кажется, все. Поддев под ергачишко высподку и закинув за спину небольшой хутакан с закусью, он взял в одну руку дебгэ, в другую – большой аккумуляторный фонарь, который выменял на шкурку соболя у одного золотаря, и отправился на реку. С полпути, правда, вернулся – забыл в сенях на столике дамгарук – сумочку для табака и спичек. Ну как без курева? С детства привык, потому как у них в семье не курили только собаки с оленями, а так все – и мужчины, и женщины, и малышня – смолили почем зря.

Урема… Поречье, поросшее пойменным жидким леском и шиктой, что пробежали вдаль до самого кряжа. Знакомая с детства картина. Под ногами шуршит галечник. Солнце еще не пригрело, и он был весь в легком куржаке. Хотя уже начал слезиться – выходит, день будет теплым.

Подойдя к воде, Ерёма сдвинул с песка свой ботишко, забросил туда бутар и на веслах отправился на другую сторону реки. Лодку тут же подхватило мощным течением и понесло на стрежень.

Однако не привыкать. Несколько сильных гребков, и вот уже суденышко становится боком к течению, а потом ходко идет по направлению к берегу.

Гнус уже к этим дням ушел. А то нынче его народилось столько, что просто беда. Целое лето житья не давал. И все потому, что много было дождей, которые насытили землю и болота вокруг, из которых эта нечисть и повылезала.

Причалив к острову, что на полверсты протянулся посреди реки, он выволок лодчонку на сушу и пошел бредком по берегу. Остров когда-то, видимо, намыло, и потому он сплошь был из мелкого речного песка, на котором давно и прочно закрепился своими кореньями густой колючий кустарник.

На берегу кучи плавника, лесины, которые прямо с корнями в половодье вывернула где-то река и прибила сюда.

Ближе к середке за непролазной стеной кустарника выросла небольшая молодая роща из дягды и чалбана. Под этими соснами и березами рос дикий чеснок, который Ерёма в детстве любил собирать с дружками. Сюда же они плавали, чтобы, притаившись в кустах, послушать, как токуют ороки. Сейчас здесь было тихо, и лишь слышно было, как где-то вдали за островом гудели изюбры, зазывая самок, – у тех был сейчас в самом разгаре гон.

Иногда Ерёме даже казалось, что он слышит звуки, похожие на удары рогов, – так бывает, когда быки бьются за самок. Ему не раз доводилось быть очевидцем подобных боев, когда для одних женихов все заканчивалось позорным бегством, для других – счастьем познать, что такое любовь – этот великий и вечный инстинкт природы.

Такое время тунгусы называют «сурудян бега», что означает «время оленьих игр».