Я, конечно же, предполагал, что столкнусь с большими сложностями. Но первые же слова Якоба показали, что я снова недооценил старика.

– Отныне ты не увидишь ее до тех пор, пока она не станет твоей, – сурово сказал он, когда я появился перед ним. – Ты не заслужил это право.

И сколько я ни умолял его, он был непреклонен.

Конечно же, как только старик удалился в спальню и запер дверь, я предпринял попытку обыскать дом. Но бесплодность ее мне стала ясна почти сразу: среди груд хлама, которыми были завалены комнаты, казалось невозможным найти и более крупный предмет! А ведь имелся еще подвал, и, кроме того, две запертые двери, которые вели неизвестно куда… В тот день я окончательно осознал, что никакая уловка не поможет мне выманить рукопись у старика.

Он продаст ее, как и намеревался, и я вынужден буду играть с ним в эту игру по его правилам, не по своим.

Я покорно дождался, пока Якоб выйдет из спальни, чтобы сообщить ему, что согласен на его условия. Но я вновь жестоко просчитался! Ибо старик, увидев меня, поднял крик, схватил прислоненную в углу сучковатую палку и погнал меня по всему дому, размахивая ею и крича о соглядатаях.

Он брызгал слюной, выкрикивал ругательства, а в прибежавшую Молли кинул треснувшим блюдом, некстати подвернувшимся ему под руку. Угомонился Якоб лишь тогда, когда я исчез из поля его видимости, спрятавшись за створкой рассыпающегося пыльного шкафа. Похоже было, что ум его в больном состоянии вмещал лишь то, что видели глаза, и это давало мне надежду на передышку.

Но когда я, спустя долгое время, попробовал показаться перед Якобом, старик вновь не узнал меня. Вернее, он не узнал Йозефа. Мой облик ему ни о чем не сказал, и алхимик молча смотрел на меня одним глазом, покуда я излагал ему цель своего визита, а затем зажмурился и захрапел, не бросив мне ни единого слова.

Я покинул «Хромое Копыто» ни с чем.

Весь следующий месяц я то проваливался в пучины безнадежности, то приободрялся, веря в успех своего предприятия. Якоб, старый дьявол, вынул из меня всю душу. Я так и не смог понять, что пробуждало его «память» обо мне. Несколько раз он не узнавал меня и сидя в кресле, и каждый раз я холодел от ужаса при мысли, что старик окончательно порвал ту нить, что в его воображении связывала меня, Эдварда Келли, и неизвестного мне плотника Йозефа.

Меня самого в моем собственном обличье он отчего-то невзлюбил, и чувство его было устойчиво и сильно. Он не спрашивал, кто я, не отвечал на мои вопросы, не внимал уговорам – с исступленным видом старик пускался за мной в погоню, и пару раз я едва не стал жертвой его палки.

Будь на моем месте кто-нибудь другой, его злоключения заставили бы меня хохотать от души. Но над собой я смеяться не мог.