Но к поющим никто не примкнул, хотя люди прибавили шагу и потянулись вперед, словно под струю воды.

— А ведь проскочим чугунку! А?! — Послышался восторженный голос.

— Перескочим!

— Полежим в степи до ночи, а там — где наша не пропадала?! — заговорили густо в ответ.

— Кабы так, — вдруг проворчал пожилой ополченец и покосился на Андрея. — А то ляжешь. И полежишь.

И замолчал, пристально глядя на Андрея и на его коня. Даже замедлил шаг, и идущий за ним рябой парень наткнулся на бурдюк с водой.

— Что? — не выдержал Андрей. — Что так смотришь?

— Ты глянь, трава за тобой подымается, — с испугом проговорил пожилой.

 — Примета больно плохая…

Андрей оглянулся: действительно, трава поднималась сразу же, следом.

— На твою примету другая есть, — подал голос рябой. — Говорят, ежели молнией сразу не убило — жить тому до ста лет. А командира эвон как шарахнуло!

— Чего несете-то? Чего? — взъерепенился ротный Шершнев. — Я слыхал, если человек траву не мнет — святой он…

— Святой, ежели по воде ходит, — возразили ему.

— Мужики! — заблажил тут рябой, хватая бурдюк. — Полная кожинка воды! Холодная, мужики!"

"— Для тебя припасено! — огрызнулся ополченец и толкнул рябого.

Но тот со смехом уже рвал сыромятный узел. К нему потянулись взбалмошные и веселые красноармейцы, на миг не слышно стало песни. И вдруг этот гвалт прорезал долгий, на высокой ноте, крик в степи. Он был понятнее тревоги, сыгранной на трубе, и роты, словно напуганные овцы, сшиблись в кучу, соединив-таки три пути в один.

Андрей вскочил на коня и, крутясь на месте, выхватил шашку. Впереди навстречу полку галопом мчался дозор.

— В цепь! — крикнул Андрей, вращая шашку над головой.

Полк, повинуясь команде и сигналу, стал разворачиваться в цепь.

Подскакали дозорные на взмыленных конях.

— Белые! — выпалил красноармеец. — Версты три!

Подъехал возбужденный комиссар, спешился и полез рукой под кожу потника — что-то прятал или, наоборот, доставал.

— Эскадрон и сотни полторы пехоты, — докладывал дозорный. — Идут прямо на нас Впереди разъезды! Вот-вот наткнутся!

Он отвязал фляжку от седла и стал пить.

Красноармейцы, растянувшись цепью, падали в траву и все почему-то жались друг к другу, переползали ближе к середине. Андреи разослал конных по флангам с приказом разомкнуть цепь и остался вдвоем с комиссаром.

— Может, не ввязываться? — спросил Шиловский. — Обойти справа…

— А нам во фланг ударят?! — оборвал Андрей. — Да и не успеем. Казаки на хвосте висят. Попадем между двух огней… Надо прорываться к чугунке. — И неожиданно добавил с тоской и сожалением: — Эх, комиссар, были бы у нас погоны… А взять негде. Негде!

— Не носить вам погон, Андрей Николаевич, — старательно выговорил Шиловский. — Теперь уж нет. Забудьте и не вспоминайте.