А чтобы особо не рыпалась, разрешили, при условии покорности и хорошего поведения ночью, днем оказывать медицинскую помощь нашим пленным, уж как смогу, и даже дали немного самых простых медикаментов из запасов нашего же медсанбата – им они не нужны были…

– И что, – снова нагло и с каким-то садистским удовольствием перебил девушку особист, – что там ночью происходило, покорная была?

– Да, была, – с вызовом ответила Марина. – Чтобы нашим солдатикам, которые за колючей проволокой томились и умирали, хоть чем-то помочь, – была! Достаточно вам, или желаете более подробно прослушать, что именно теми ночами происходило?

– На сотрудничество с врагом пошла, сволочь?!

– Ой, божечки ж ты мой! – наигранно-удивленно пропела Марина, демонстративно нарушая строевую стойку.

 – Это же ж я, получаюсь, самый главный предатель Родины?! Это же ж я врага от границы на нашу территорию пропустила, а потом все бросила и бежать кинулась. Это я одна во всем виноватая – и в том, что медсанбат наш и раненых в нем эвакуировать не на чем было и что ребятушки, которые нас защитить пытались, все до одного полегли, а мы немцам достались… Кстати, вас, товарищ…

– Я тебе не товарищ, – злобно прикрикнул-пролаял особист.

"

"– Ой, извиняюсь душевно, гра-ажданин старший политрук, действительно, ну какой же вы мне товарищ… Так вот, вас, гражданин старший политрук, среди тех ребятушек, что нас защищали, не было. Может, вы в тот момент где в другом месте с фашистами сражались? Или вы только с женщинами такой смелый и сильный?

– Молчать, сука! Подстилка немецкая! – буквально завизжал особист, вскакивая. Очевидно, Марина своими последними словами попала ему не в бровь, а в глаз.

 – Да ты… да я тебя!

– Что ты меня? – насмешливо и зло перебила Марина. – Сразу на расстрел поведешь или тоже сначала того… попользуешься?

«Сука… Кто еще здесь сука, – ускоряя шаги, подумал Сергей. – Права девчонка – ты, наверное, только с женщинами да с арестованными такой сильный и смелый, а с настоящим врагом воевать, так ты, собака ты женского рода, в особом отделе пристроился, подальше от передовой. И теперь терзаешь несчастную и без того натерпевшуюся девчонку, которую не смогли сломать немцы, а теперь собрался ломать ты, мерзкое животное в человеческом облике.

Ну, сука позорная, я тебя сейчас угомоню…»

Сергею оставалось всего пару шагов, чтобы дотянуться до горла этого языкатого ублюдка и прекратить его словесный понос, но говнюку снова повезло – с другой стороны к месту перебранки выскочил бригадный комиссар, который тоже, еще на подходе, многое увидел и услышал.

– А-атставить, политрук! – проскрежетал Трофимов, нарочно опустив приставку «старший» в его звании.