На Никольского не подействовали ни холодность, ни кокетливые гримаски, даже разговаривать о себе самом он с ней не пожелал. Лиля ему не понравилась, вернее, очень не понравилась – красивая девушка, но чересчур бойкая, развязная даже и по-глупому светская, к тому же она еле сдерживала улыбку при взгляде на его ботинки... лакированные ботинки ее насмешили, счастье, что хотя бы такие удалось достать!

Лиле он тоже не понравился. Во-первых, она злилась на эту очаровавшую его девчонку с Аничкового моста, – она, видите ли, особенная... есть же такие ловкачки, умеющие выбирать место встречи.

.. Во-вторых, она вообще не любила людей, которым она не нравилась.

Но зачем ей думать об одном-единственном человеке, которому она не нравилась, – кстати, если она ему не нравится, значит, у него дурной вкус, – вокруг было столько поэтов-прозаиков, у которых она пользовалась таким успехом, как будто царила среди своих поклонников на балах.

– Знаете, что в вас особенно привлекает? – сказал ей один из прозаиков. – Здесь у каждого есть в прошлом что-то тяжелое, кто-то из родных погиб на фронте, кого-то расстреляли... А вы, вы как будто только что из кукольной комнаты, из детской, такая лучезарная, счастливая.

.. вы не такая, как все, не знаете, что такое беда...

Иногда Лиля чувствовала, что она такая же, как все, а иногда чувствовала себя совсем отдельной, совсем чужой – вот они, а вот она. Все эти люди прежде не были знатными, не были богатыми, они ничего не потеряли в революцию, они не жили по чужим документам... И Лиля думала: что, если бы они знали? Почему-то она никогда не думала, что за чужие документы ей, дочери расстрелянного князя, кадета, положены тюрьма, расстрел, но временами на нее накатывало детское шаловливое любопытство: ЧТО БЫ СКАЗАЛИ ВСЕ, ЕСЛИ БЫ УЗНАЛИ?.

. За этими мыслями всегда следовал приступ страха, такой, что сжимало под ложечкой, теснило в груди и хотелось закричать: «Я не чужая, не чужая, любите меня!»

В особняке жила бывшая горничная с мужем, бывшим лакеем, они, как будто при прежних хозяевах, продолжали убирать комнаты, натирали полы, чистили мебель. Однажды горничная зазвала ее к себе и дала кусок хлеба. Лиля разделила хлеб пополам, половину съела, половину спрятала для Аси.

– Вы заходите ко мне, барышня, я вам буду хлеб давать, – сказала бывшая горничная.

– Я не барышня, мой отец был врач, а мать учительница музыки, они умерли оба, – сказала Лиля, желая попробовать, как это звучит. Оказалось, не страшно, сказала, и небо не разверзлось. С тех пор Лиля горничную избегала – боялась. Непонятно, почему горничная именно ее выделила из всех, почему почуяла в ней барышню, что она сделала неправильно?!

Но это была крошечная, почти невидимая капля дегтя в огромнейшей бочке меда. Лиля была счастлива.