То есть, как теперь ясно, это он думал, что напакостил, не пустил на передовую; где капитана обязательно ждали бы повышения в чинах и награды. А получилось – весьма даже не исключено – жизнь спас. В Европе с сорокового года войны не было, и капитан четыре года, до высадки союзников, проторчал в тылу не где-нибудь, во Франции, прямо-таки на курорте. Ну что же, не самый скверный экземпляр немецкого офицера. Встреться он мне, я бы, разумеется, с ним обниматься по-дружески и не подумал (всё же исправно служил, несмотря на взгляды), но отнесся бы к нему гораздо лучше, чем к тем, кто воевал против нас…

Я защелкнул застежки и поставил чемодан на землю рядом с ее невысоким сапожком.

– Ну как, господин майор? – спросила Линда. – Я прошла испытание? Больше не считаюсь подозрительной личностью в расположении войск?

– Не считаешься, – суховато ответил я.

Закурил и в который раз протянул ей пачку «Гитанес» (я тогда не знал, что у французов, в отличие русских и немцев, слова, пишутся совсем не так, как произносятся, и сигареты звались «Житан». И Колька не знал, иначе непременно пустили бы шуточку вроде «Жиган курит «Житан».

Молчание воцарилось определенно неловкое – я понятия не имел, о чем с ней дальше говорить, да и она наверняка тоже. А торчать тут еще предстояло какое-то время: хвост танковой колонны уже виднелся вдали, но один ИС встал у самого въезда на мост, загородив дорогу остальным, и, судя по суете «копченых»[2], что-то у него случилось с двигателем. Даже сюда доносились маты их подбежавшего офицера.

Самым простым выходом было бы встать и уйти, оставив ей сигареты. Но что-то мне сделать это не давало. Сложные у меня были чувства, мне самому не вполне и понятные… Мешанина чувств и мыслей.

С немками я общался не впервые. Если уж откровенно, с двумя даже случились скоротечные военно-полевые романчики – в нарушение известного приказа, но при тех самых обстоятельствах, когда никто не уличил бы. Оба раза на одну колодку: офицер на квартире и хозяйка – молодая симпатичная вдовушка, отнюдь не избегавшая маленьких житейских радостей. Обе не успели завести детей, у одной муж погиб в Африке в сорок втором, у другой вообще в тридцать девятом в Польше…

Здесь было что-то совсем другое.

До сих пор немецкие беженцы для меня, как практически и для всех остальных, оставались этакой безликой серой массой, на которую и внимания не обращаешь. И вот я впервые долго поговорил с одной, к тому же молодой и красивой. Но дело не в том даже, что она красивая, – человека в ней увидел. С удивлением, с неудовольствием поймал себя на том, что начинаю ее жалеть.

И еще… Было в ней что-то, чему я и сегодня не в состоянии подобрать точного определения. Какая-то непонятная притягательность, что ли.