– Когда она придет в себя, окажите ей всю необходимую поддержку и передайте – я приду к ней сразу, как только освобожусь.

Остаток дня запомнился гувернантке какими-то отрывочными кусками: вот телохранитель бережно укладывает девочку на небольшую софу[80] в гостиничном номере. Затем она прижимает Ульяну к себе, успокаивая голосом и прикосновениями, а та рыдает. Равнодушная предупредительность приглашенного врача, легкий запах валериановых капель, сжавшаяся в клубочек фигурка девочки под тоненьким одеялом, тяжелое молчание и ощущение собственной беспомощности… Когда пришел Александр Яковлевич, были новые слезы и (наконец-то!) благословенный сон – Уля все же уснула, крепко-накрепко вцепившись в мужскую руку. Следующие два дня были для Гликерии тоскливо-тягучими: замкнувшаяся в своем горе двенадцатилетняя сирота оживала только в присутствии попечителя, в остальное время предпочитая отмалчиваться или тихо лежать, закрыв глаза. Прибывшие на похороны родственники Савватея попытались было ее хоть чуть-чуть разговорить во время поминальной трапезы, но так ничего и не добились. Ни слов, ни хотя бы прямого взгляда. Впрочем, возможно, они и сами сглупили, начав в ее присутствии обсуждать вопросы наследства покойного отчима и попеременно называя ее то «бедной сироткой», то «богатой невестой»… На следующее утро после похорон Ульяна встретила зашедшего в их номер князя тенями под глазами и тихим вопросом:

– Дядя Саша, а… ты меня не бросишь?..

Не знающая, как реагировать на услышанное, Гликерия только и могла наблюдать, как аристократ вдруг шлепнул свою воспитанницу по заду (довольно сильно, между прочим) и что-то недовольно сказал – что-то, от чего девочка явно ожила и согласно закивала:

– Не буду дурой. Никогда!..

– Вот и хорошо. Мы уезжаем сегодня, вечерним поездом. Но перед этим – мне будет необходима твоя помощь, Уля.

Большой купеческий особняк встретил их гулкой пустотой, занавешенными зеркалами и резко-едким запахом какой-то медицинской химии.

– Когда проводили санобработку, немного перестарались. Мне он в руки не дается, остальным тоже… Хм, раз в доме его нет, стоит поискать на улице.

– Ой, Васька… Васенька?!

Ошалевший от резких жизненных перемен и купания с хлоркой, дворовый кот буквально слетел с высокого карниза над одним из боковых окон и в три длинных прыжка добрался до пришедшей за ним хозяйки. Одним махом взлетел по платью на грудь, протяжно и жалобно замявкал – а потом и жалобно пискнул, когда девочка слишком сильно прижала его к себе.

– Уля.

Направившаяся было на выход, спасительница кота послушно остановилась, едва слышно хлюпая покрасневшим носиком, – вот только это были слезы радости, а не горя.

– Пойдем.