– Морковку мне заново высадишь, все три грядки, – на всякий случай предупредила я змея, осторожно промокнув струящуюся по его лицу кровь. – И забор восстановишь, как было. Вместе с орнаментом.

– Если ты еще и укроп с петрушкой припомнишь, я тогда до конца лета отсюда не улечу, – мрачно отозвался Горыныч.

– А ты разве собирался?

Он удивленно замер, а потом медленно-медленно поднял голову, уставившись на меня огромными желтыми глазищами, в которых наряду с недоверием появилась самая настоящая тревога.

– Ты о чем?

– Думаешь, я могу спутать кожу дракона с кожей василиска? – спокойно осведомилась я, умело залечивая рану.

 – Или не догадаюсь, у кого хватит наглости так меня разыграть? Может, посчитал, что я твой запах на пергаменте не почую?

– Яга, я…

– Сколько тебе понадобилось линек, чтобы набрать шкуры на такое количество приглашений? – недобро прищурилась я. – Никогда не поверю, что ты хоть одну чешуйку у кого-то позаимствовал!

Горыныч с досадой поджал губы.

– Две.

– Учитывая, что линяете вы раз в три года… долго же ты готовился. И все ради того, чтобы в очередной раз жестоко пошутить?

– Мне давно не до шуток, Яга, – вдруг прошептал змей, прикрывая глаза, и обессиленно ткнулся лбом в мои руки.

 – Ты же знаешь – мы выбираем пару один раз и на всю жизнь… Что мне оставалась делать?

Я недоверчиво уставилась на белобрысую макушку.

Тридцать лет назад, когда в мой огород рухнул отощавший, жестоко израненный дракон, я даже предположить не могла, что однажды он захочет вернуться. Люди в то время не сильно уважали крылатых. Драконы охотились на стада, охотники устраивали на них ловушки… однако, выздоровев, молодой тогда еще Горыныч через некоторое время появился снова.

И с тех пор регулярно наведывался в гости, умудряясь всякий раз превратить свое появление в балаган и довести меня перед уходом до белого каления.

Насмешки, придирки, нешуточные споры за кружкой травяного настоя… со временем наши пикировки превратились почти что в традицию. Я регулярно упрекала его в легкомыслии. Он, наоборот, считал, что я чересчур серьезная. И так, год за годом, мы проводили долгие вечера, а Горыныч на халяву еще и наедался от пуза, заставляя меня потихоньку мечтать о том, что однажды, обожравшись до отвала, он просто не сможет улететь.

Лишь в последние лет десять – двенадцать язвительный змей стал более воздержанным на язык и поумерил аппетиты. В нем появились несвойственные молодежи рассудительность, предусмотрительность, благоразумие. Но я и подумать не могла, что он не просто так вдруг прекратил охоту на местных красавиц. И тем более не догадывалась, что он хоть в чем-то может быть по-настоящему серьезным.