А хотелось забрести в те разделы, где на полках стояли огромные старинные фолианты в кожаных переплетах. Хоть одним глазком бы взглянуть, но увы… На страже запрещенных знаний стоял еще один академический старикан, и проскочить мимо него оказалось непосильной для нас задачей.

Нам с Жавуриной повезло, у нас был Эпишка. Магические программисты что-то в нем не доработали или попросту прошляпили, и ограничений на образовательном кристалле не оказалось. Если ко мне хозяин скрипучего голоса относился настороженно, то Жавурину принял сразу и бесповоротно.

Обычно общение с кристаллом происходило по вечерам, когда я возвращалась с медитаций у лорда куратора.

Кремер больше не целовал меня. И даже старался не дотрагиваться. Мне казалось, что он испытывает неловкость за ту самую встречу с Федорицким. Скорее всего, из-за того, что Кирилл озвучил при мне его статус — мага, помолвленного с магиней. Он словно стеснялся своей невесты. Не знаю, виделись ли они наедине, но в стенах университета общались официально. Не так ведут себя влюбленные, не так. Не так смотрят друг на друга, не так реагируют. Куратор будто подтягивался весь, ожидая в любую минуту нападения, когда видел леди Кавецкую. Да и она общалась с ним холодно и отстраненно. Впрочем, так магиня общалась со всеми, не проявляя никаких эмоций. Только я по какой-то непонятной причине раздражала ее. Со мной она всегда говорила довольно резко, тщательно скрывая рвущуюся наружу злость. Честно признаться, ее чувства ко мне были взаимны. Я тоже без видимого повода ее недолюбливала.

Обычно после занятий у Хищницы наши медитации с лордом куратором оказывались более эффективными. То ли моя эмоциональная напряженность сказывалась, то ли решительность просыпалась.

Очень хотелось добиться результатов, чтобы утереть нос магине. Понятно, что лорда Кремера мне не видать, но просто для того, чтобы доказать — я не хуже, а во многом возможно даже лучше невесты Кремера.

Результаты были. Я свободно впадала в транс, в котором моя душа словно отделялась от тела. И я была ею — душой, свободно парящей по кабинету лорда куратора. В такие минуты для меня не было запретов. Раз никто не видит, значит, можно делать то, что очень хочется.

И я делала. Подлетала к преподавателю и зависала близко-близко от его лица. Рассматривала, впитывала, запоминала, жалела о том, что не могу дотронуться, почувствовать на ощупь насколько пушистые у него ресницы, как чувствуется под пальцами небольшой шлам на правой скуле. Я знала его лицо до мельчайших деталей, и мне не надоедало смотреть на Кремера. Наоборот, в те дни, когда куратор отлучался по делам и отменял наши занятия, я как будто не получала очередной дозы своего наркотика и не находила себе места.