И то Михаил считал, что забегаловка — это комплимент заведению. Хотя сейчас не время для критики.

— Что, пиво не очень? — усмехнулся Юркин.

Не иначе как заметил, что подопечный невольно скривился при первых глотках. Освещение здесь все же присутствовало — тусклый и мутный фонарь над входом в пивную.

— Да пойдет, — улыбнулся парень. — Бывало и хуже.

— Приходилось хуже пробовать?

— Угу. — Митьков кивнул, отпил еще немного, потом поставил кружку на доску и закурил. — Когда еще в детдоме жил, ребята раздобыли где-то водку. Ну, это мы думали, что водка, а по сути оказалось самогон.

Вкус, конечно, незабываемый.

— Вонючий?

Старший лейтенант кивнул.

— А мы еще тогда утащили стаканы из столовой, разлили по половине и залпом выпили. У меня чудом тогда все выпитое обратно не пошло.

Капитан хмыкнул:

— Да, тогда самогонки много где было. Даже в городах. Помню, я как раз в те годы в Москве побывал. И заглянул к старому приятелю, он в коммуналке жил, в бывших барских апартаментах. Так у него рядом с домом было три места, где этим пойлом торговали. И народ брал. И ладно бы какие-то пьянчужки опустившиеся.

Приличные с виду граждане, а тоже покупали эту бурду. Я попробовал тогда. Мы же моложе были, относились к выпивке проще, да и нам не так уж важно было, что пить. А теперь понимаю — гадость редкостная была. Так что местное пиво очень даже ничего по сравнению с тем самогоном, которым торговали в столице-матушке.

— Да, здесь я соглашусь. А вы, Дмитрий Федорович, часто сюда заглядываете?

— Нет, — ответил Дмитрий. — Так, изредка. Но последний раз заходил, когда Кузьменко здесь был. С ним вместе, кстати, и зашли.

Неплохой мужик.

— Неплохой, — согласился парень. — Одинокий только. У него фашисты всю семью положили.

— Это он сам тебе рассказывал?

— Так, упомянул. Но я и не расспрашивал. Некрасиво же вот так вот лезть, да и ему, наверно, было бы неприятно.

— Да, это дело такое, — серьезно заметил капитан. — Кого-то хлебом не корми, дай пожаловаться на судьбу-злодейку и прочие напасти, а кто-то в себе все держит. Да и не один он такой, этот Кузьменко. Мало ли семей война порушила да горя принесла.

— Немало, — кивнул собеседник.

 — Нам с вами, наверно, повезло. Вам вон супруга письма пишет. И вы ей тоже, наверно.

— Конечно, пишу, а как же. Чай, не чужой человек. А у тебя-то самого есть кто? Жена или, может, подружка?

Митьков неопределенно качнул головой.

— Понял, — истолковал по-своему его жест Юркин. — Нет никого.

— Да можно и так сказать. Была девушка, Валя. Училась на два курса младше меня. Мы гуляли с ней. Когда я на фронт уходил, она провожала. Обещала письма писать.

— И что, не написала?

— Ну, почему же? Написала.