Когда Зубов едет на охоту на зайцев и случайно по небрежности его повозки остановятся на самой середине проезжей дороги, никто не осмелится переехать этой дороги: будут кареты стоять хоть целых четыре часа, пока фаворит развлекается в лесу. Когда он встает, царедворцы, седые вельможи, обязаны присутствовать при его туалете и раболепно заглядывать ему в глаза, ловя малейшее его желание. Вот утро фаворита Платона Зубова: с восьми часов утра его передняя наполнялась министрами, царедворцами, генералами, иностранными посетителями. Но это еще не означало, что фаворит их примет. Его еще нет, он лежит в постели, в своей роскошной спальне, куда на цыпочках направляется почтенный генерал, приходящий каждый день на час раньше, чтобы самолично приготовить фавориту чашку кофе. И неизвестно, сам ли генерал придумал себе такую почетную должность, как несение каждый день в постель фавориту кофе, или ему это вменялось в обязанность, только исполняет он ее весьма усердно и с должным подобострастием. Сановники, ожидающие в передней появления фаворита, томятся в неизвестности: примет ли он их сегодня, ибо вполне возможно, что, прождав до четырех-пяти часов, они несолоно хлебавши уберутся восвояси, чтобы назавтра прийти снова в надежде на более расположенное к ним настроение фаворита. Но вот он встает, изнеженной, ленивой походкой в своем роскошном, расшитом золотом халате направляется в туалет, куда сейчас же толпой уже ринулись сановники, выстроившись в ряд, как перед осмотром войск главнокомандующим. Но фаворит и не думает их «осматривать». Он вообще их не замечает. Он сидит перед зеркалом, просматривает письма, его головкой занимается лучший во дворце парикмахер, и ноль он внимания на не смеющих ни говорить, ни дышать седовласых сановников, годившихся ему в отцы или дедушки. Вполне возможно, что мы сегодня не в духе, встали не с той ноги, что мы сегодня не обратим ни на кого свое милостивое внимание, а если какой-то счастливец удостоится нашего небрежного кивка, он должен выйти на два шага вперед и отвечать на наши вопросы по стойке «смирно», кратко, четко, корректно и отмарширует обратно в строй, когда мы знаком нашего пальчика разрешим ему это сделать."

"Всеобщую тишину и смирение может нарушить лишь маленькая обезьянка величиною с кошку, которая юркает по головам сановников, соскочив с какой-нибудь люстры или шторы. Кисло улыбаясь, сановники силятся изобразить на лице радость, не смея поправить растрепанные парики и волосы. От отношения к любимой обезьянке фаворита зависят и успехи прошений. Тогда фаворит милостиво может разрешить поцеловать себе ручку.

Смотреть на эту сцену демонстрации высокомерия, цинизма и пренебрежения нельзя без отвращения.